ты уже готов. Пусти меня, Саша. Я быстро. Никто не узнает.
— Нет, — голос у него вышел хриплым, почти чужим. — Не сейчас. Мама... она спит.
Люба рассмеялась тихо, грудно.
— Мама? Какая трогательная забота о «жене». Ну ладно... я подожду.
Она не уходила. Стук в дверь продолжился — теперь уже её пальцы барабанили по дереву легко, игриво, но настойчиво. Саша закрыл дверь, привалился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.
За спиной послышался шорох простыней. Вика проснулась.
Она села на кровати, придерживая простынку у груди. Лицо её было бледным, под глазами тёмные тени, помада давно стёрлась, оставив только лёгкий розовый след на губах. Взгляд, которым она обвела комнату, был полон такого глубокого, почти болезненного смущения, что Саша почувствовал, как у него самого горят щёки. Она увидела его — голого, с явной эрекцией, стоящего у двери. Увидела разбросанные вещи, пятна на ковре, пустые бутылки. Увидела следы на собственном теле, которые теперь, при дневном свете, выглядели ещё более откровенно.
— Боже... — прошептала она едва слышно, закрывая лицо ладонями. Пальцы дрожали. — Саша... что я наделала...
Он не знал, что ответить. Слова застряли где-то глубоко внутри. Он просто пошёл в ванную, закрыл за собой дверь и встал под душ. Горячая вода хлестала по коже, смывая вчерашний пот, запахи чужих тел, следы помады на шее и груди. Но внутри ничего не смывалось. В голове крутились обрывки: стоны Кати и Оксаны, влажное чавканье рта Любы в коридоре, вид матери на кровати — развороченной, залитой спермой. Член под водой всё ещё стоял, болезненно пульсируя.
Вика вошла в душ позже — долго, очень долго. Саша слышал, как вода льётся почти полчаса. Он сидел на краю кровати, уже одетый в то, что нашлось чистого среди хаоса: джинсы и свитер. Вещи матери были помяты, испачканы вином и чем-то белёсым, засохшим. Корсет валялся на полу разорванный, трусики — прозрачные, порванные в нескольких местах — лежали под стулом. Саша аккуратно сложил всё в чемодан, стараясь не смотреть слишком долго.
Когда Вика вышла из ванной, она была уже в обычной одежде — свитер, джинсы, волосы мокрые, зачёсанные назад. Лицо всё ещё горело стыдом, но взгляд стал твёрже. Они не стали обсуждать. Не стали завтракать. Не стали даже упоминать, что отель забронирован на все выходные. Просто молча собрались и вышли.
На ресепшене Вика вернула ключ-карту. Голос её звучал ровно, почти по-деловому, только лёгкая хрипотца выдавала вчерашнее.
— В номере... бардак. Очень большой. Пожалуйста, не делайте скандала. Свяжитесь со мной лично, я всё компенсирую. Полностью.
Администратор кивнул, не задавая вопросов. Они вышли на улицу. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, свежий, колючий, с запахом реки и мокрых сосен. Машина завелась с первого раза. Они поехали обратно в город.
Молчание в салоне было густым, почти физическим. Радио не включали. Саша смотрел в окно, Вика — на дорогу. Только однажды, на одном из светофоров, она тихо, почти шёпотом, произнесла:
— Саша... пожалуйста... никому. Никогда. Папе будет... очень тяжело.
Он кивнул, не поворачивая головы.
На посту ГАИ их остановили. Обычная проверка. Инспектор попросил документы, потом внимательно посмотрел на Вику и попросил выйти. Саша остался в машине. Он видел, как мать идёт за инспектором к зданию поста — прямая спина, уверенная походка, но плечи чуть сгорблены. Прошёл почти час.
Когда она вернулась, лицо её было бледнее обычного. Она села за руль, завела мотор и только тогда, глядя прямо перед собой, сказала с горькой, вымученной улыбкой:
— К тем вчерашним ещё четыре. Оказывается, перегар держится дольше, чем я думала.
Сексвайф. Начало.