звук вышел сухим, ломким. Саша молчал. Машина тронулась дальше. Дорога разматывалась под колёсами, серый ноябрьский пейзаж плыл за окном. В салоне пахло её духами — теми же, что вчера, сандалом и ванилью, — и лёгким, едва уловимым запахом вчерашнего вина, который всё ещё держался в её волосах.
Вика снова заговорила, уже тише:
— Саша... пообещай мне. Никто никогда не узнает. Ни одна душа. Это... это было ошибкой. Всей этой ночи не было.
— Обещаю, мам, — сказал он тихо. — Никто не узнает.
Неделя началась для Вики не так, как все предыдущие за последние годы. Обычно она входила в офис «Л&Ш» с той лёгкой, почти царственной уверенностью, которая заставляла воздух вокруг неё слегка вибрировать, а взгляды коллег — задерживаться чуть дольше положенного. Сегодня же она шла по знакомому коридору, словно по тонкому льду, который мог треснуть от одного неверного шага. Сердце колотилось тяжело, глухо, где-то в самой глубине груди, и каждый удар отдавался в висках тупой, ноющей болью похмелья, которое так и не отпустило до конца.
Вика старалась стать незаметной. Она опустила голову, пряча глаза за тяжёлыми волнами тёмных волос, которые сегодня не стали укладывать в привычные мягкие локоны — просто собрала в низкий хвост. Юбка-карандаш, всегда такая уверенная и облегающая, сегодня казалась слишком тесной, слишком откровенной. Каждый шаг отдавался в бёдрах лёгкой, почти болезненной памятью: как те же бёдра пару дней назд широко раздвигали чужие ладони, как кожа горела от жадных хваток, как тело предавало её снова и снова, выгибаясь навстречу тому, что она теперь не могла даже назвать по имени. Она прошла мимо открытых дверей переговорных, мимо стеклянных перегородок, за которыми уже кипела обычная жизнь агентства, и почувствовала, как по спине пробежала холодная, липкая волна стыда. Сколько из них видели? Сколько касались? Сколько оставили на ней свои следы — синяки, засосы, густые, вязкие потёки, которые она отмывала в отеле под душем почти до крови?
Она села за свой стол в самом углу открытого пространства, как мышка, как тень. Но тени в этом офисе не умели прятаться. Катя, Люба и Оксана заметили её сразу.
Сначала шутки были почти невинными. Лёгкими, как утренний кофе.
— О, Вика, доброе утро, королева вечера, — пропела Катя, проходя мимо и слегка коснувшись её плеча. Пальцы были тёплыми, слишком тёплыми. — Ты в пятницу так всех зажгла... мы до сих пор отойти не можем.
Люба, сидевшая через два стола, откинулась на спинку кресла и улыбнулась — медленно, с той самой сладкой, тягучей иронией, от которой у Вики внутри всё сжалось.
— Да, особенно когда ты на сцене стояла... все мужики в зале чуть слюни не подавились. А твой «муж» — просто огонь. Где ты такого красавца держала, а?
Оксана молчала, но её длинные ресницы дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то острое, почти голодное. Они переглянулись — трое, как всегда, одним взглядом. Вика попыталась улыбнуться в ответ, но губы вышли деревянными. Она опустила глаза в монитор, делая вид, что погружена в отчёт, который на самом деле уже трижды перечитала и ничего не поняла.
К обеду шутки стали острее. Злее. Они резали, как тонкое лезвие по уже воспалённой коже.
— Слушай, а твой муж так... активно тебя охранял, — протянула Люба, подходя ближе и облокачиваясь на край стола. Запах её духов — тяжёлый, сладко-мускусный — ударил Вике в лицо. Или это он тебя так разогревал перед танцами? Потому что после сцены ты уже... ну, ты понимаешь.
Катя хихикнула, наклоняясь так, чтобы её грудь в глубоком вырезе почти коснулась плеча Вики.
Моя любимая сучка