каждым шагом он напоминал о себе, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься, а дыхание — сбиваться в самый неподходящий момент, когда нужно было отвечать на вопросы начальства.
Но настоящим испытанием стало предательство собственного тела. Нора чувствовала, как внутри неё разливается жар, превращающийся в липкую, неостановимую влагу. Она была взвинчена до предела; постоянная стимуляция держала её на грани, от которой кружилась голова. Ткань белья, ставшая тяжелой и влажной, теперь только раздражала кожу, превращая каждое движение в пытку и наслаждение одновременно.
Ей отчаянно хотелось всё прекратить, вынуть этот крошечный прибор и просто ощутить сухость и покой. Но времени не было — график комиссии не оставлял ни секунды на передышку.
Лишь когда суета ненадолго утихла, Нора пулей влетела в женский туалет в дальнем крыле. Щелкнула щеколда кабинки. Тишина кафельных стен ударила по ушам. Тяжело дыша, она прислонилась лбом к холодной двери и, дрожащими пальцами расстегнув молнию юбки, спустила белье.
Взгляд на светлую ткань заставил её зажмуриться от стыда и шока. Следы её возбуждения были пугающе очевидными — глубокое, темное пятно, красноречивое свидетельство того, в каком состоянии она провела последние три часа. Белье было насквозь пропитано этой влагой, пахнущей её собственным желанием и тем самым металлом, который она так тщательно скрывала.
Она стояла в тесной кабинке, глядя на эти неоспоримые доказательства своей трансформации. Ей не во что было переодеться, и мысль о том, что ей придется снова надеть это на себя и продолжать улыбаться коллегам, вызвала у неё приступ острой, почти болезненной пульсации внизу живота.
Она стояла, сжимая в руках комок мокрого шелка.
Надеть это обратно было выше её сил, но просто выбросить... это казалось слишком легким избавлением.
Она прикрыла глаза, и холодный кафель за спиной вдруг превратился в его руки. Нора представила Марка здесь, в этом тесном, пахнущем хлоркой пространстве. Он бы не стал её жалеть. Его взгляд, холодный и сканирующий, прожег бы её насквозь, задерживаясь на влажной ткани в её руках.
— Посмотри, во что ты превратилась, Нора, — прозвучал в её голове его вкрадчивый, издевательский голос.
Что бы он сделал, чтобы окончательно растоптать остатки её гордости? Куда бы он дел эту улику её бесстыдства? Мысль вспыхнула в мозгу, как удар хлыста. Он бы не позволил ей это выбросить. Он бы заставил её...
Нору захлестнула волна такого острого, извращенного стыда, что у неё подкосились ноги. Это было за гранью, это было больно, это было грязно. Но образ Марка, стоящего в дверях и молча указывающего на её рот, стал невыносимо реальным. Это было зеркальное отражение того момента в архиве: тогда она пробовала на вкус его власть, теперь она должна была принять свою собственную «грязь»..
Она медленно поднесла ткань к лицу. Запах был густым, терпким, одуряющим — запах женщины, которая потеряла над собой контроль. Дрожащими пальцами она преподнесла ткань к губам и коснулась ими мокрого шелка. Сердце в груди билось так, будто хотело проломить ребра. Она впитывала себя, свои чувства, свою влагу, превращая этот дикий ритуал в клятву верности той тьме, которую он в ней посеял.
— Это только ради тебя, Марк, — сорвался с её губ едва слышный, надтреснутый шепот, ставший последним барьером перед обрывом.
Оргазм накрыл её мгновенно, болезненно-острый, похожий на удар тока, который прошил всё тело от низа живота до самых кончиков пальцев. Нора мертвой хваткой вцепилась ладонью в собственный рот, заглушая рвущийся наружу крик. Глаза закатились, а колени подогнулись, заставляя её сползти по холодной двери кабинки. В этот момент она достигла дна своей деградации — и одновременно вершины своего нового, пугающего
Цена клада (две сценки из романа)