Вечер выдался тёплым и тихим. Мы уже накрыли стол на террасе, когда со стороны подъездной дорожки послышался знакомый тарахтящий звук микроавтобуса. Михаил вернулся. Но вышел он не один. Из пассажирской двери, кряхтя и опираясь на трость, выбрался пожилой мужчина. Сухонький, сгорбленный, в выцветшей рубашке с коротким рукавом и старомодных брюках. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, как старая карта, редкие седые волосы зачёсаны набок, а глаза — живые, цепкие, совсем не старческие — сразу же обежали террасу и остановились на моей жене.
— Знакомьтесь, — Михаил подвёл старика к столу, хлопая его по плечу. — Отец мой, Пётр Ильич. Пришлось срочно мотаться, сами понимаете. Плохо ему стало, в больницу возили. Сказали — дневной стационар. Так что теперь он у нас поживёт, пока процедуры не закончит. Каждый день будем кататься на анализы.
Пётр Ильич медленно, с достоинством кивнул нам, но его взгляд снова и снова возвращался к Кате. Она сидела напротив, в лёгком белом сарафане, с распущенными волосами, ещё влажными после душа.
— Добрый вечер, молодые люди, — прошамкал он, но голос его оказался неожиданно твёрдым. — Извините, что врываюсь в ваш отдых. Миша у меня заботливый, таскает везде.
— Что вы, что вы, — Катя улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой. — Присаживайтесь, Пётр Ильич. Мы как раз ужинать собирались.
Старик уселся за стол, и с этого момента его глаза буквально приклеились к ней. Он не пялился откровенно, как молодые, но его взгляд — внимательный, оценивающий, почти маслянистый — то и дело скользил по её фигуре. Когда она тянулась за салатом, он провожал взглядом изгиб её руки. Когда она смеялась шутке Руслана, он смотрел на её губы. Когда она вставала, чтобы помочь накрыть, его глаза опускались ниже, задерживаясь на бёдрах.
— Ах, какая красивая девушка, — вдруг произнёс он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Глаз не оторвать. Редкая красота. Как в моей молодости... Таких сейчас мало.
Катя смущённо улыбнулась, но в её глазах мелькнуло знакомое удовольствие.
— Спасибо, Пётр Ильич. Вы мне льстите.
— Нисколько, — он покачал головой, и его морщинистая рука, покрытая пигментными пятнами, сделала жест, будто он рисует в воздухе её силуэт. — Фигура — загляденье. И лицо доброе, открытое. Мой Миша рассказывал, какие вы гости интересные... Теперь вижу — не соврал.
Михаил, сидевший рядом, хмыкнул, но ничего не сказал. За ужином Пётр Ильич не умолкал. Он рассказывал о своей молодости, о работе на заводе, о том, как в пятидесятые ездил на Чёрное море и какие там были женщины. Каждую свою историю он заканчивал комплиментом в адрес Кати:
— Вот такие, как вы, тогда и были. Статные, красивые. А сейчас — одни курицы.
Или:
— У вас походка, как у той артистки, забыл имя... Легкая, летящая. Загляденье.
Он то и дело просил её передать соль, хлеб, соус, и каждый раз его пальцы задерживались на её руке чуть дольше необходимого. Один раз, когда она наклонилась поправить скатерть, его взгляд буквально впился в вырез её сарафана, и на старческих губах появилась мечтательная, почти сладострастная улыбка. Я сидел и наблюдал за этим спектаклем с каким-то отстранённым удивлением.
— А вы замужем? — вдруг спросил Пётр Ильич, глядя на неё поверх очков.
— Да, — она кивнула в мою сторону. — Вот мой муж.
Старик посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, потом снова перевёл глаза на неё.
— Счастливый человек, — заключил он. — Такую жену иметь... Я бы на его месте на руках носил. И никуда не отпускал.
Сестра на велосипеде