солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, рисуя на полу золотые дорожки. Катя, чувствуя себя в полной безопасности, сняла с себя полотенце и бросила его на кресло у входа. Абсолютно голая, с влажными волосами, рассыпанными по плечам, она медленно пошла к лестнице на второй этаж, вытирая голову маленьким сухим полотенцем, которое прихватила из душа. Её кожа, ещё влажная после душа, блестела на солнце. Капли воды стекали по спине, по ягодицам, по стройным ногам. Она чувствовала себя богиней — свободной, прекрасной, желанной. В голове уже рисовалась картинка: она входит в спальню, а я открываю глаза и вижу это великолепие. Утренний секс обещал быть незабываемым.
И вдруг тишину разорвал мужской голос. Хриплый, старческий, но отчётливый:
— Ничего себе... Вот это доброе утро!
Катя вздрогнула всем телом, как от удара током. Из груди вырвался короткий, испуганный крик. Она подпрыгнула на месте от неожиданности, и маленькое полотенце, которым она вытирала волосы, выскользнуло из рук и упало на пол. Она замерла, лихорадочно оглядывая холл. В кресле у входа сидел Пётр Ильич. Он откинулся на спинку смотрел на неё — нет, не смотрел, а буквально пожирал глазами. Его старческий, выцветший взгляд медленно, смакуя каждую деталь, скользил по её обнажённому телу. По высокой груди с затвердевшими от прохлады сосками, по плоскому животу, по гладкому лобку, по бёдрам, по ногам. На его морщинистых губах застыла маслянистая, плотоядная улыбка. Катя стояла в ступоре. Секунды тянулись бесконечно долго. Она чувствовала, как под его взглядом её кожа покрывается мурашками, как внутри всё сжимается от стыда и какого-то дикого, нелепого возбуждения одновременно. Она понимала, что стоит абсолютно голая перед стариком, и не могла пошевелиться.
Прошло, наверное, секунд десять — вечность. Наконец, осознание происходящего обрушилось на неё ледяной волной. Она вспомнила, что на ней нет ничего. Руки машинально взметнулись — одна прикрыла грудь, вторая — пах. Но поза была нелепой, и она понимала, что он уже успел рассмотреть всё, что хотел. Пётр Ильич, ничуть не смущаясь, продолжал улыбаться. Его голос, когда он заговорил, был спокойным, даже ласковым:
— Да вы не стесняйтесь, голубушка, продолжайте. Я мешать не буду. Посижу тут, полюбуюсь. Такая красота... Это ж как в раю побывать.
Катя, не в силах вымолвить ни слова, с пылающим лицом метнулась к креслу, схватила своё большое полотенце и, дрожащими руками, кое-как обмоталась. Но полотенце было коротким, и когда она наклонялась, поднимая его, Пётр Ильич получил возможность вдоволь насладиться видом её ягодиц — упругих, круглых, с соблазнительной ямочкой у основания позвоночника. Его взгляд буквально впился в эту картину, пока она, путаясь в мокрой ткани, не скрылась на лестнице.
В номере я лежал на кровати, развалившись, в предвкушении. Член уже давно стоял, предвкушая скорую разрядку. В голове рисовались картинки, как она войдёт, улыбнётся, скинет полотенце... Я уже слышал её шаги в коридоре. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В комнату влетела Катя — вся красная, растрёпанная, с полотенцем, которое держалось на ней кое-как. Глаза горели не страстью, а яростью.
— Никого нет, говоришь?! — закричала она, сбрасывая полотенце на пол и начиная лихорадочно натягивать бельё. — Меня только что видел голой этот старый... этот дед! В холле сидел и пялился! Я голая перед ним стояла как дура!
Я сел на кровати, пытаясь сообразить, что произошло.
— Подожди, кто? Пётр Ильич? Он же вроде с Мишей уехал...
— Видимо, не уехал! — огрызнулась она, застёгивая лифчик. — Сидел там, в кресле, и пялился! Я чуть не умерла от стыда!
И вновь родственница