Она снова принялась за своё. Обнюхивала мой член — втягивала носом воздух прямо над головкой, над стволом, над яйцами. Потом облизывала — широко, жадно, проводя языком снизу доверху. Потом взяла его в рот целиком.
Но он не вставал.
Слишком много трения за эту ночь. Кожа была натёрта, чувствительна до боли, и член просто не мог реагировать. Я чувствовал её язык, её губы, её тепло — но вместо возбуждения это вызывало только странное, щекотное ощущение. Будто она щекотала меня изнутри. Было приятно, но не эротично. Скорее, нежно и утомляюще.
Она не сдавалась.
Она взяла в рот не только член, но и яйца — целиком, оба сразу. Её рот был широко открыт, она втянула их внутрь и начала перекатывать языком, будто конфеты. Я чувствовал, как она посасывает, как её язык обводит каждое яйцо по кругу, как она пытается разбудить их, заставить реагировать.
Мне было больно. Не остро, а ноюще, тянуще. В промежности пульсировала тупая боль — оргазм опустошил меня полностью. Яйца были пустыми, сжавшимися, болезненно чувствительными. Каждое прикосновение её языка отдавалось глухой, ноющей вибрацией где-то глубоко внутри.
Я лежал на мокрой простыне. Слюни, сперма, пот — всё смешалось в одно холодное, липкое пятно подо мной. Простыня была мокрой насквозь, и холод пробирал до костей, смешиваясь с жаром её рта.
Мои руки были зажаты. Я не мог двинуть ни одной. Я лежал распятый, беспомощный, полностью в её власти.
И так продолжалось.
Час. Два. Три часа.
Она не останавливалась. Её рот работал без устали — она сосала, облизывала, втягивала, вылизывала. Мой член. Яйца. Всё, что могла достать. Периодически он начинал подавать признаки жизни — приподнимался, наливался чуть-чуть, становился твёрже. Но не до конца. Никогда до конца. Слишком много было потрачено. И каждый раз, когда он пытался встать, трение становилось сильнее, чувствительнее, и он снова падал.
Аня не обращала на это внимания. Она продолжала. Слюни текли из её рта ручьём — они капали на мои яйца, на член, на живот, на мокрую простыню. Каждый раз, когда она поднимала голову, чтобы вздохнуть, я слышал влажное, чавкающее чмок, а потом слышал, как она сглатывает — громко, с наслаждением.
Я лежал и смотрел на её киску в нескольких сантиметрах над своим лицом.
Лунный свет иногда позволял мне разглядеть детали. Блеск влаги на её половых губах. Тёмный треугольник волос, аккуратный, ухоженный. Розовую плоть, которая пульсировала в такт её дыханию. Я хотел коснуться её языком — но не мог пошевелиться. Я был слишком слаб, слишком опустошён, слишком зажат.
Только запах. Только этот сладкий, острый, сводящий с ума запах, от которого у меня кружилась голова.
Я закрыл глаза и просто терпел. Её рот. Её язык. Её неустанную, бесконечную жадность.
Под утро, когда за окном начало сереть, она наконец остановилась. Её голова опустилась на моё бедро, а попа так и осталась надо мной, прижатая к моему лицу. Я чувствовал её тепло, её запах, её дыхание на своей коже.
Она заснула с моим членом во рту. Голова лежала на боку, щека прижалась к моему бедру, губы всё ещё обхватывали головку — расслабленно, но не выпуская. Её дыхание стало ровным и глубоким, а я оставался лежать, распятый, обессиленный, зажатый её ногами.
У меня не было сил пошевелиться. Вообще никаких.
Моё тело превратилось в желе. Руки онемели от того, что она давила на них своими коленями. Ноги разъехались в стороны, я даже не пытался их сдвинуть. Простыня подо мной была мокрой, холодной, липкой — и мне было всё равно.
Я чувствовал, как сон накрывает меня тяжёлым, тёплым
Бабушка сделала клизму