полумраке — только лунный свет пробивался сквозь щель в занавеске, выхватывая из темноты знакомые очертания: старый платяной шкаф у стены, две железные кровати, мою — на которой мы сидели, и Анину — пустую, со сбитой в комок простынёй. На полу валялись клочья её цветочного платья, которые я разорвал несколько минут назад. В воздухе висели запахи: её пота, моей спермы, грибов — приторно-сладкий, цветочный, почти душный. Я вдыхал его и чувствовал, как внутри снова начинает закипать жар.
Аня сползла с моих колен на пол. Медленно. Плавно. Её руки скользнули по моим бёдрам, нащупали резинку штанов. Она взялась за неё обеими руками, с двух сторон, и стянула вниз — вместе с трусами, одним движением. Ткань прошлась по ногам, зацепилась за колени, потом упала на пол.
Холодный воздух коснулся моего паха. Я вздрогнул — не от холода. От того, что увидел.
Мой член не упал.
Он должен был лечь на живот после того, как я кончил — мягкий, обессиленный, как это было всегда. Но сейчас он стоял. Не так, как минуту назад — той каменной, почти болезненной твёрдости — но стоял. Набухал. Кожица вокруг головки натягивалась, блестела в лунном свете. На члене остались следы — моя сперма, облепленная крупными каплями, и её смазка, прозрачная, липкая, которая пропитала ткань штанов и теперь блестела на стволе.
Он выглядел больше, чем раньше. Не на много — но я чувствовал это. По тому, как тяжело он лежал в моей руке, когда я инстинктивно провёл по нему пальцами.
И внутри меня — глубже, чем пах, где-то у основания позвоночника — начинало расти новое напряжение. Будто мои яйца, которые должны были опустеть после долгой разрядки, снова начали наполняться. Семенная жидкость наливалась в них — я чувствовал это физически, как тупое, тянущее ощущение. Они становились тяжелее, плотнее, готовились к новому выстрелу.
Я не понимал, как это возможно. Только что я кончил — много, долго, столько, сколько не кончал никогда в жизни. И снова…
Я прислушался к себе. К этим новым, странным ощущениям. Член пульсировал — не быстро, как от сердцебиения, а медленно, глубоко, будто внутри него бился второй пульс, отдельный от моего. Я чувствовал, как кровь наливает ствол, как кавернозные тела расширяются, выталкивая кровь обратно и закачивая новую. Кожа на головке натянулась до предела — такой твёрдой она не была никогда.
Аня не смотрела на меня. Она не ждала. Она сразу приступила к делу.
Она прижалась головой к моим ногам, потом к бёдрам — щекой, виском, лбом. Тёрлась о мою кожу, как кошка, мурлыкая — тихо, низко, гортанно. Я слышал этот звук, вибрацией проходящий сквозь её горло, и чувствовал, как он отдаётся в моём теле.
Она втягивала носом воздух. Вдыхала запах моего паха — запах спермы, пота, грибов. Её глаза были полузакрыты, лицо спокойное, расслабленное, с приоткрытым ртом, из которого вырывалось это мурлыканье.
Потом она высунула язык. Длинный, влажный, розовый — и провела им по моей ноге. От колена к бедру. Язык скользил по коже, собирая дорожки семени — тонкие, прозрачно-белые полосы, которые стекли по моим ногам, когда я кончал в штаны.
Она слизывала их медленно, смакуя. Собирала языком всё, до последней капли, и проглатывала — я видел, как двигается её горло, когда она глотает. Кончик языка задерживался на самых жирных каплях, обводил их, втягивал в рот. Она причмокивала, будто пробовала что-то вкусное.
— Ммм… — мурлыкала она, не переставая.
Сперма была густой, склизкой. Она тянулась за её языком, когда она поднимала голову, и эти белые нити лопались, падая обратно мне на ногу. Аня подхватывала
Грубость и нежность