Я смотрел на неё сверху вниз и не верил своим глазам. Моя сестра, которая ещё час назад пила чай на кухне в цветочном платье, сейчас стояла на коленях между моих ног и вылизывала мои бёдра, собирая остатки собственной смазки и моей спермы.
Она мурлыкала. И улыбалась. Не хищно — довольно, будто ей нравилось то, что она делала. Будто она делала это не для меня, а для себя.
Я откинул голову на подушку и закрыл глаза.
Член пульсировал, наливаясь новой силой. А её язык продолжал своё путешествие, подбираясь всё ближе к паху.
Аня закончила слизывать остатки с моих ног. Её язык прошёлся по коже в последний раз, собирая невидимую глазу влагу, потом она оторвалась, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на мой член.
Он стоял. Твёрдый, налитый, пульсирующий. И она видела это.
Она присела между моих бёдер, раздвинув ноги перед собой, чтобы удобно устроиться. Её колени упёрлись в холодный древесный пол — она вздрогнула от холода, но не отодвинулась. Вжалась лицом в мой пах. В яйца.
Я почувствовал её дыхание — горячее, влажное, прерывистое. Она прикрыла глаза, будто от наслаждения, и замерла на секунду, просто вдыхая. Потом взяла мой член одной рукой — обхватила пальцами, сжала, прижала к себе. Головка легла на её закрытый глаз — я видел, как она надавила, чувствуя мою плоть через тонкую кожу века.
Член теперь не был маленьким. Тем, который я стеснялся показывать в бане. Тем, который казался мне жалким и недоразвитым. Он вырос. Увеличился в два размера — я видел это сам, чувствовал это в руке, когда проводил пальцами по стволу. Он стал полноценным средним членом. Не огромным — я знал, что бывают и больше, — но необычно толстым. Кожа натягивалась на нём так сильно, будто не успевала растягиваться до его новых размеров. Головка была твёрдой, гладкой, блестящей, и когда Аня прижала её к своему глазу, я увидел, как веко дрожит, как ресницы трепещут.
Она открыла единственный глаз — левый, потому что правый был прикрыт моей головкой, — и посмотрела на меня. Снизу вверх. С вызовом. С нежностью. С чем-то животным, от чего у меня перехватило дыхание.
А потом она взяла моё правое яйцо в рот.
Осторожно. Нежно. Втянула его в себя, обхватила губами, и я почувствовал, как её язык обводит его по кругу, как она посасывает, причмокивает. Звук был тихим, влажным — чавк-чавк-чавк — но в тишине комнаты он казался оглушительным.
Она мурлыкала. Прямо в мой член, который лежал у неё на лице. Мурлыканье отдавалось вибрацией в моих яйцах, в основании ствола, в головке, которая касалась её века. Я чувствовал каждую ноту этого низкого, гортанного звука.
Она вбирала воздух носом — глубоко, шумно, будто запах моего паха был наркотиком, без которого она не могла дышать. Вдох, и снова мурлыканье. Вдох, и снова чмоканье.
Я смотрел на неё. На её единственный глаз, который не отрывался от меня. На её щёку, которая вздувалась и опадала в такт движениям языка. На её губы, обхватившие моё яйцо, влажные, блестящие.
— Аня, — прошептал я.
Она не ответила. Только сильнее сжала губы и замурлыкала громче, будто говорила: «Молчи. Я знаю, что делаю».
Я замолчал. Откинул голову на подушку и закрыл глаза. Чувствовал только её рот. Её язык. Её мурлыканье, от которого вибрировало всё моё тело.
Она взяла яйцо глубже, втянула его почти целиком, и я почувствовал, как оно упирается в её нёбо. Её язык кружил вокруг него, вылизывал каждую складочку, каждый миллиметр кожи. Потом она выпустила его — медленно, с тем
однажды летом