День тянулся долго. Каждая минута была пыткой и наслаждением одновременно. Я ловил себя на мысли, что смотрю на её руки. На её пальцы, которые сжимали черенок тяпки, и представлял, как эти же пальцы сжимают меня. Смотрел на её губы, когда она пила воду из кружки, и вспоминал её рассказ про то, как она брала меня в рот.
Она тоже смотрела. Я чувствовал её взгляд на своей ширинке, когда думал, что она не видит. Видела. И облизывалась.
Действие грибов давно прошло, оставив на память только воспоминания, приятные ощущения и въевшиеся в память образы, запахи, вкусы. Но желание никуда не ушло. Оно стало другим — не таким болезненным, острым, как под дозой, а тягучим, спокойным, уверенным. Оно лежало между нами, как третий человек, и мы оба его чувствовали.
После обеда, когда солнце начало клониться к закату, Аня подошла ко мне и тихо сказала:
— Пойдём на речку. Подышим.
Я кивнул. Мы сказали бабушке, что прогуляемся до моста, посмотрим, не клюёт ли рыба. Она махнула рукой — идите, только к ужину вернитесь.
Мы вышли за калитку и пошли по тропинке к реке. Молча. Но наше молчание было громче любых слов.
Я смотрел на её затылок, на волосы, собранные в хвостик, на шею, где виднелся край синяка. Она чувствовала мой взгляд — я знал. Её шаг стал чуть шире, бёдра покачивались сильнее, будто она танцевала под неслышную музыку.
На ней была моя футболка — та самая, которую я носил вчера, серая, хлопковая, чуть свободная для неё, но всё равно обтягивающая то, что раньше нечего было обтягивать. Помню, как в первые дни в деревне она носила свои мешковатые бабушкины футболки, под которыми пряталась плоская, почти мальчишеская грудь. Сейчас ткань моей футболки натягивалась на двух упругих холмиках, обрисовывая каждый миллиметр. Сквозь серую ткань, на свету, проступали соски — крупные, тёмные, с чёткими ореолами. Они выделялись так отчётливо, будто она вообще не носила лифчик. И не носила — я знал это.
Когда луч солнца падал под определённым углом, футболка становилась почти прозрачной, и я видел силуэт её груди — округлой, налитой, совсем не такой, какая была у неё ещё несколько дней назад. Тогда она была плоской, как доска, и пряталась от меня, когда переодевалась. А сейчас шла рядом, даже не пытаясь прикрыться.
Ноги у Ани остались худыми — такими же, как в первые дни: тонкие лодыжки, стройные икры, почти детские колени. Она была худой как пацанка — и эта худоба никуда не делась. Только теперь на её худом теле появилось два женских акцента: грудь и попка. Будто грибы увеличили только эти органы, не тронув остальное. Тонкие руки, узкие плечи, выступающие ключицы — всё осталось прежним. И эта несоразмерность — худая фигура и вдруг выросшая грудь с округлившейся попой — делала её ещё более запретной, ещё более желанной.
Когда она поднималась на пригорок, шорты задирались ещё выше, и я видел край её попы полностью — от складки почти до середины ягодицы. Кожа там была чуть светлее, чем на ногах, и я замечал красноватые полосы — следы от моих ладоней, которые сжимали её прошлой ночью. Они уже начали желтеть по краям, заживали, но были ещё видны.
Я смотрел. Не мог оторваться.
Она чувствовала мой взгляд — я знал это по тому, как она чуть замедляла шаг, когда шла впереди, или как напрягались ягодицы, когда она поднималась на пригорок. Она не оборачивалась. Не ускорялась. Просто шла, покачивая бёдрами, и позволяла мне смотреть.
Предательница (часть шестая)