её сердце. Потому что под грибами она была другой — дикой, ненасытной, почти безумной. А сейчас — нежной, трепетной, его кошечкой.
Аня терлась о него. Её попка короткими движениями двигалась вперёд-назад, вжимаясь в его член, который стоял твёрдо, упираясь в собственный живот под тяжестью её тела. Шорты мешали — ткань смялась, собралась складками, но через неё он чувствовал её тепло, её жар, её влагу, которая уже начала проступать, пропитывая тонкую материю.
Она терлась своей киской вдоль его члена — коротко, отрывисто, не позволяя себе скользнуть слишком далеко. Каждое движение отдавалось тупым, тянущим импульсом в его паху. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются, как она сама себя доводит до исступления.
— Я не могу… — прошептала она, уткнувшись ему в шею. — Не могу представить жизнь без тебя, братик. Без твоего запаха. Без твоего тела. Ты внутри меня. Везде.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде была такая искренность, такая обнажённая правда, что ему стало страшно.
— Я хочу быть только твоей, — сказала она. — Твоей девочкой. Твоей кошечкой.
Она наклонилась, поцеловала его в уголок губ, потом в щёку, потом в шею. Замерла на секунду, выдохнула горячим воздухом в кожу и замурлыкала — низко, гортанно, вибрируя всем телом.
— Мур-мур-мур… — шептала она, и от этой вибрации у него заныло в паху так, что он едва не застонал.
А потом она приподняла футболку. Зажала её край подбородком, прижимая к груди, оголяя живот, ключицы, грудь. Ткань натянулась, открывая всё, что было под ней — её упругую, аккуратную грудь, которая теперь жила своей жизнью. Соски стояли торчком, тёмные, крупные, с чёткими ореолами, обведёнными вчерашними следами от его губ.
Она выставила грудь перед его лицом. Почти коснулась его губ.
— Я хочу чувствовать твой язык, — прошептала она. — Хочу снова почувствовать твои укусы. Твои засосы. Пожалуйста, братик…
Она замолчала. Ждала.
Ветер шевелил её волосы, речка журчала, где-то в траве стрекотал кузнечик.
Саша смотрел на её грудь — на розоватую кожу, на твёрдые соски, на лёгкое дрожание её тела — и чувствовал, как его желание поднимается откуда-то изнутри, такое же тёмное и жадное, как у неё. Но он не двигался. Он смотрел на неё — такую открытую, такую уязвимую — и думал о том, что эта нежность, возможно, последнее, что осталось у них настоящего. Без грибов. Без безумия.
Она ждала.
Он медленно поднял руку, провёл пальцами по её животу — по гладкой, тёплой коже — и притянул её к себе.
— Моя кошечка, — прошептал он и поцеловал сосок.
Она выгнулась, застонала — тихо, музыкой — и запустила пальцы в его волосы, прижимая его к себе. А потом её правая рука скользнула вниз. Между их телами. Пальцы нащупали резинку его трусов, подцепили, потянули. Ткань натянулась, потом соскользнула, выпуская член наружу. Он выскочил — твёрдый, горячий, пульсирующий, уже мокрый от смазки. Аня не смотрела на него. Она чувствовала его.
Её левая рука стянула в сторону край её собственных шорт — ткань легко поддалась, открывая гладкую, влажную киску, розовую, припухшую, уже готовую. Она чуть приподнялась на ногах и прижалась своей вагиной к его члену. К головке. К самому горячему месту.
Она начала тереться. Короткими, быстрыми движениями, водя своей киской вдоль его ствола, обводя головку, дразня, надавливая, но не давая войти. Её смазка смешивалась с его смазкой, делая кожу скользкой, влажной, и каждый проход сопровождался мягким, мокрым звуком.
— Братик, — прошептала она, уткнувшись ему в шею. — У нас осталось так мало дней в деревне. Мама приедет… мы уедем в город… и там…
Генерал