— Больше никто не должен к ней прикасаться. Она... моя ответственность.
Густая, звенящая, как натянутая струна, тишина повисла над ними. Даже вечный, монотонный шум прибоя, казалось, стих на мгновение, прислушиваясь к тому, что происходило на берегу.
Димон смотрел на Саню с новым, неожиданным интересом, словно впервые видел перед собой равного. Не трясущегося подростка, а кого-то опасного, непредсказуемого и достойного уважения. Затем его лицо расплылось в хищной ухмылке.
— Ну ты и тёмная лошадка, Санёк, — он с одобрением рассмеялся. — Готов быть нашим личным надзирателем, смотрителем для своей же мамаши? Держать руку на её пульсе, так сказать? Ну что ж... Идёт.
Димон сделал паузу, ловя момент, наслаждаясь этой странной, извращённой сделкой, которая только что заключилась на песке между ними.
— Договорились, блядь. Всё сливаем тебе. Весь её позор в твоё личное распоряжение. Но сейчас уходи. Дай нам всё обустроить, создать соответствующую... атмосферу.
Саня кивнул, ни одна мышца не дрогнула на его лице, ни один мускул не выдал того, что творилось у него внутри. Он сунул телефон в карман шорт резким, отрывистым движением, будто засовывал туда не бездушный гаджет, а собственное сердце.
— Вы свидетели, что мы договорились, — обратился он к Паше и Сергею, и те под его холодным, тяжёлым взглядом синхронно кивнули.
Саня повернулся к уходящей в тёмные заросли тропинке, но сделав несколько шагов, обернулся. В выражении его лица было что-то такое, отчего даже Димон на мгновение перестал ухмыляться.
— Скажите ей... — он замолчал, подбирая слова. — Скажите, что мне позвонил дед. Срочно. По работе. Что-то там сломалось на складе, нужна помощь с разгрузкой. Я должен был ехать. Скажите, что я очень извиняюсь.
Димон одобрительно щёлкнул языком, его глаза блеснули понимающим огоньком.
— Въебанный повод. Лаконично, убедительно, без лишних деталей. Иди, мамин страж. Не скучай без нас.
Саня развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его спина была прямой, как у солдата, которому приказали не сгибаться даже под пулями. Но каждый шаг давался ему с невероятным усилием, будто ноги были отлиты из свинца.
Он уходил, сознательно, добровольно оставляя свою мать на растерзание этим волкам, по собственной воле становясь теневым режиссёром и архивариусом их грязной игры.
Чтобы защитить её от кого-то похуже? Чтобы контролировать её порочный удел, не дать скатиться совсем уж на дно и удержать над пропастью? Или чтобы, наконец, сорвать с неё все покровы и узнать о женщине, родившей его, всю, самую горькую, самую постыдную правду, спрятанную под маской «идеальной мамочки»?
Он и сам уже не понимал, где кончается сыновья жалость и начинается его собственное, запретное любопытство.
****
Возвращение Лики на пляж было подобно триумфальному шествию королевы, вернувшейся на свои опалённые солнцем владения. Она ступила на песок, словно кинозвезда вышедшая на сцену после бенефиса, когда зал ещё гремит овациями, а в груди ещё не остыл жар софитов.
Парадоксальным образом, после всего случившегося её душа не лежала на дне в обломках стыда, а, напротив, парила где-то под куполом безоблачного неба. Она словно бы и не заметила, как переступила через ту невидимую черту, за которой кончается одна женщина и начинается другая.
Она и сама не понимала, почему вместо содрогания и отвращения к себе всё её существо пело гимн освобождению? Видимо, эти мальчишки, друзья её сына, своим грубым, безжалостным натиском дали ей именно то, о чём она подсознательно, тайно от самой себя, мечтала все эти годы благополучного заточения.
Они разбили тесную, душную клетку её прежней «приличной» жизни, выпустив на волю дикое, жаждущее животное, которое так долго томилось в ней под маской образцовой матери.
Она и он. Часть 1