тело возвращалось в «приемлемые» формы, клиника иногда разрешала короткие выходы. Два-три часа.
Каждый раз это было пыткой. Натягивать на тяжёлое, венозное вымя тесный бюстгальтер — ткань сразу начинала грубо тереть длинные, чувствительные соски, и по коже уже стекали тёплые капли молока. Надевать трусики — бесполезно: густая, горячая смазка мгновенно пропитывала ткань. Бёдра тёрлись друг о друга при каждом шаге, вызывая сладкую, стыдную дрожь в клиторе. А городской воздух — резкий, чужой, пропитанный выхлопами и дешёвыми духами — казался почти оскорблением после густого, тёплого запаха сена, молока и бычьего мускуса, к которому привыкло моё тело.
В тот день небо было чистым — до прозрачности, до боли в глазах. Я решила пройтись пешком. Детский парк был рядом, Машенька и Лёша уже ждали. Лёгкое летнее платье и длинная юбка почти ничего не скрывали, и каждый шаг превращался в пытку: тяжёлая грудь раскачивалась в такт ходьбе, ткань грубо тёрлась о длинные, тёмные соски, и от каждого трения по коже пробегали сладкие, острые разряды. Бёдра — широкие, бархатные — терлись друг о друга, и это трение отдавалось прямо в клитор. Влагалище раскрылось, выделяя густую горячую влагу. Я слышала влажный шорох ткани между ног.
Мужчины оборачивались. Мне было всё равно.
И вдруг я увидела его. Он стоял посреди тротуара с пакетом в руке, замерев, как вкопанный. Лицо прошло через все стадии: удивление, шок, животный голод. Глаза жадно впились в мою грудь — огромную, венозную, колышущуюся, в то, как я двигалась: тяжело, уверенно, уже не по-человечески грациозно, а по-иному.
— Лада... — выдохнул он хрипло. — Боже... что с тобой сделали? Ты выглядишь... Я думал о тебе каждый день. Прости меня. Я никогда не изменял. Я люблю тебя. Давай вернёмся.
Его запах ударил в ноздри — слабый, искусственный, как дешёвый спрей. Когда-то он сводил меня с ума. Теперь — нет. Неправильный. Без густой, первобытной эссенции мускуса, от которой бёдра начинают дрожать, а нектар сочиться из глубин. Слабак.
Я улыбнулась холодно, но маняще.
— Садись в машину. Поехали в гостиницу. Лучший номер. Там поговорим.
В лифте он набросился: мокрые, слюнявые поцелуи, торопливые, жадные. Я стояла неподвижно. Тело не отзывалось. Ни искры. Отвращение.
В номере я разделась первой. Корсет соскользнул с шорохом. Грудь вырвалась — тяжёлая, набухшая, венозная сеть проступила под кожей, соски уже подтекали молоком. Бёдра блестели от смазки. Сокровенный цветок раскрыт, губы распухли, клитор торчит, пульсируя в пустоте.
Он охнул, отступил. Глаза расширились.
— Лада... это... боже мой... твоя грудь... ты такая... открытая. Что произошло? Ты беременна? От кого?
— Не говори, — оборвала я резко, голос низкий, командный. — Просто возьми меня. Сейчас.
Он разделся торопливо. Член встал — тонкий, как палец подростка, розовый, без вен, без мощи. Смешно.
Я опустилась на колени, взяла его в рот. Язык обвил, губы сжали — работала умело, как раньше. Он застонал.
Я поднялась, толкнула его на кровать, оседлала. Раздвинула бёдра, направила. Он вошёл легко, скользко. Влагалище, растянутое сотнями бычьих стеблей, зияло пустотой. Ни растяжения. Ни сладкого давления на матку. Только лёгкое похлопывание внутри.
Он двигался снизу, отчаянно, руки мяли грудь.
— Ты такая мокрая... Лада, я люблю тебя... заполню... вернёмся к нам, к детям...
Я закрыла глаза, пытаясь разжечь огонь. И увидела его. Чёрного гиганта в станке. Горячее дыхание на бёдрах. Метровый ствол, венозный, пульсирующий, входит по сантиметру — и матка вздувается от формы, и оргазм взрывает изнутри.
Низкий, животный стон сорвался с моих губ.
Он кончил. Тёплая слабая струйка. Ничто.
— Ещё... в попку, как раньше...
Я перевернулась. Анал тоже растянут — он вошёл без усилий. Двигался,
Вот такая поездка)