ног собиралась своя, густая, горячая влага. Я торопилась, задыхаясь от желания — не от долга, а от глубокой, животной нужды своего тела.
Подойдя, я прижалась грудью к мягкой платформе, высоко выгнула спину и сама, жадно, нетерпеливо подставила налитое, сочащееся вымя под прохладные силиконовые присоски.
Присоски обхватили меня с влажным, жадным чмоканьем — плотно, идеально, словно были созданы именно для моих набухших, чувствительных сосков. Машина заурчала низким, ритмичным гулом: «вж-ж-ж... вж-ж-ж...». Первая мощная тяга прошла через соски прямо в глубину груди, и я выгнулась в сладкой судороге.
— М-м-м-му-у-у-у-у... — протяжно, блаженно вырвалось из меня.
Молоко хлынуло густыми, сильными струями — горячее, сладкое, освобождающее. Каждая пульсация машины вытягивала из меня невыносимую тяжесть, боль переполненности, заменяя их чистейшим, волнообразным наслаждением. Тело дрожало, вымя ритмично сокращалось, отдавая молоко с жадной готовностью. Я сама раскачивалась в такт, сильнее прижимаясь грудью, толкаясь вперёд, чтобы присоски взяли меня глубже, полнее. Соски пульсировали внутри мягкого силикона, каждый рывок отдавался сладкой судорогой внизу живота, заставляя клитор набухать и влагалище сжиматься в пустоте от острого, животного удовольствия.
Облегчение было таким острым, таким глубоким, что граничило с оргазмом. Молоко лилось и лилось рекой, а вместе с ним уходило всё напряжение последних часов. Я закрыла глаза, мычала громче, протяжнее, полностью отдаваясь этому — тёплому, влажному, первобытному блаженству. Вымя постепенно становилось легче, мягче, а я — всё более расслабленной, удовлетворённой, счастливой в своей полной, животной отдаче.
Это было не просто доение. Это была необходимость. Глубокая, сладкая, эротичная. Тело требовало этого, как воздуха, как покрытия, как самой жизни. И я сама, жадно, с готовностью стремилась к нему каждой клеточкой — подставляясь, выгибаясь, дрожа от предвкушения и наслаждения.
Между стойлами были невысокие перегородки — чтобы мы могли видеть и слышать друг друга, но не мешать. По ночам и днём отовсюду доносилось тихое, довольное мычание других девушек. Низкое, гортанное, вибрирующее. Иногда — тяжёлое дыхание и влажные, ритмичные шлепки, когда кого-то покрывали в соседнем стойле. Звук копыт по бетонному полу в коридоре — «цок-цок-цок» — заставлял моё тело мгновенно реагировать: влагалище сжималось, соски набухли.
Самый главный зал — зал покрытий.
Огромное, высокое помещение, больше похожее на ангар. Пол частично бетонный, частично устланный толстым слоем свежей соломы. В центре — прочный металлический станок с мягкими фиксаторами. Запах здесь был совсем другим: густой, земляной, животный. Мускус, пот, сено, сперма. Когда приводили быка, воздух буквально густел. Тяжёлое дыхание животного, низкое фырканье, стук копыт — всё это заставляло тело дрожать ещё до того, как он подходил. Когда он входил — звук был оглушительным: мокрый, плотный, заполняющий. Шлёпки яиц по бёдрам звучали как удары. Моё собственное мычание смешивалось с его низким рёвом.
Всё в клинике было продумано до мелочей. Доктор Елена и другие специалисты появлялись редко, но всегда знали, в каком я состоянии. Они говорили спокойно, почти ласково, как с любимой скотиной. Анализы брали быстро и безболезненно — иглы уже почти не чувствовались. Операционные были оснащены всем: от систем жизнеобеспечения до камер, фиксирующих каждое изменение тела.
Она забирала у тебя всё человеческое и взамен давала то, о чём раньше невозможно было даже мечтать: полное, животное, блаженное забвение. Здесь не нужно было думать. Здесь нужно было только чувствовать. Молоко. Жар. Мычание. И вечное, мокрое, счастливое «да».
Глава 9. Последняя встреча
Человеческие моменты в моей жизни становились всё реже. Если бы не дети, я бы, наверное, совсем отказалась от них. Во время беременности и первые недели после родов выходы были невозможны — я лежала огромной, распухшей, сочащейся молоком тушей. Тогда мы общались только по телефону.
Шалита