задница высоко задрана, руки прикованы вперёд. Она ещё была почти человеческой: испуганные глаза, дрожащие бёдра, тихий, сдавленный всхлип. Я смотрела на неё сверху вниз — уже полностью сформированная, тяжёлая, с огромным выменем, которое качалось при каждом движении. Я чувствовала, как между ног становится влажно от собственной власти над своим падением. Я уже там, куда она только стремится. Я упала глубже. Я уже не вернусь. Эта мысль вызвала такую острую, сладкую волну возбуждения, что смазка потекла по бёдрам тёплой струйкой. Я замычала тихо, удовлетворённо, и отвернулась. Пусть смотрит. Пусть завидует. Я уже выиграла.
Это был самый счастливый год моей жизни. Я жила в постоянном цикле доения, кормления, покрытий и блаженного животного удовольствия, пока огромный вес новой беременности снова не распластал меня на каталке, на этот раз уже на седьмом месяце.
Клиника располагалась в огромном, тщательно охраняемом комплексе на окраине города — снаружи обычное современное здание из стекла и бетона, а внутри... совсем другой мир. С первого дня я почувствовала это кожей.
Всё начиналось в стерильных, ярко освещённых коридорах. Запах антисептика был таким густым, что першило в горле — резкий, холодный, медицинский. Полы блестели, как зеркало, лампы дневного света гудели тихо и монотонно. Каждый шаг отдавался звонким эхом. Меня вели по этим коридорам босиком или в мягких тапочках — тело уже тогда реагировало на каждое дуновение воздуха: соски твердели, между ног появлялась предательская влажность.
Но чем глубже в комплекс, тем сильнее менялось всё.
После первых операций и гормональной перестройки меня перевели в «жилой сектор». Здесь стерильность постепенно отступала. Коридоры становились шире, полы — тёплыми, покрытыми специальным мягким покрытием, которое пружинило под ногами. Воздух наполнялся новым ароматом: свежим сеном, тёплым молоком, животным потом и чем-то сладковато-мускусным — запахом довольных, возбуждённых тел. Вентиляция работала идеально, но специально оставляла лёгкий, тёплый сквозняк, чтобы кожа всегда оставалась чувствительной.
Стойла — вот где я по-настоящему ожила.
Каждое стойло было просторным, как небольшая комната. Пол — мягкая, чистая солома, которую меняли каждый день. Стены обиты мягким, тёплым материалом, чтобы не было холодно даже когда лежишь голой. В углу — автоматическая кормушка с питательной, пресной, но невероятно сытной смесью. Рядом — поилка с тёплой водой.
За мной ухаживали как за редким, ценнейшим активом фармакологической фирмы. Каждое утро санитары тщательно мыли моё тело тёплой водой с ароматными, но гипоаллергенными гелями, мягкими губками прочищали каждую складку кожи, чтобы она всегда оставалась бархатной, чистой и максимально чувствительной. Специальными щётками вычищали шкуру, массировали мышцы бёдер и вымени, удаляя малейшие загрязнения. Питание подбирали индивидуально — питательные смеси с точным балансом белков, витаминов и гормональных добавок, которые усиливали выработку молока, делали его гуще и слаще, а тело более податливым и плодовитым.
Вымя наливалось с каждым часом всё тяжелее, горячее, настойчивее. К середине дня оно становилось тугим, почти болезненно полным — тяжёлые, венозные полушария тянули вниз, кожа натягивалась до блеска, тонкая и сверхчувствительная. Длинные тёмные соски пульсировали, горели, уже не в силах удерживать молоко: густые, кремовые капли медленно стекали по изгибам, оставляя влажные, блестящие дорожки на бёдрах и соломе. Давление внутри росло — сладкая, тянущая, ноющая тяжесть, которая разливалась по всему телу горячими волнами. Оно требовало освобождения. Тело само знало, что нужно делать.
Я уже не могла ждать. Низкое, требовательное мычание вырвалось из груди. На четвереньках, тяжело покачивая огромным выменем, которое шлёпало меня по рукам при каждом движении, я сама поползла к доильному аппарату в углу стойла. Каждый шаг отдавался острой, сладкой пульсацией в сосках. Молоко текло сильнее — тёплые струйки бежали по коже, а между
Клизма на пляже