стонал. Опять фантазия: бык сзади, ствол врывается в задний проход, растягивает кольцо до предела, яйца бьют по цветку спереди, молоко льётся рекой. Я зарычала, тело содрогнулось — но оргазм не пришёл.
Не могу. Тело переделано для другого. Для их мощи.
Он кончил во второй раз, обмяк, заплакал, обнимая мои ноги.
Трижды за час — и пуст.
Я встала. Его семя стекало по бёдрам, оставляя лужицы. Оделась медленно. Внутри — торжество. Холодное, звериное.
— Навещай детей чаще, — сказала спокойно. — Им нужен отец.
Он смотрел растерянно, слёзы катились. Любил. Опустошённый.
А я ушла.
Он смотрел растерянно, слёзы катились. Любил. Опустошённый. А я ушла, чувствуя силу. А я... я осознала, что больше не могу быть с человеком. Моё тело принадлежит им. Животным. Только им.
Прощай, человечность. Привет, истинная суть. В машине, по дороге обратно в клинику, я улыбалась всё шире. Бедный. Все женщины так живут? С этими... человечками? С этим слабым, торопливым, поверхностным удовольствием? А мне повезло. Мне повезло так, как никому на свете. Когда я вернулась в стойло, знакомый запах сена, молока и животного мускуса обнял меня, как родной дом. Доильный аппарат уже ждал. Присоски коснулись сосков — и первая мощная тяга вырвала из меня низкое, довольное мычание. Молоко хлынуло густыми, сладкими струями. А потом привели его. Большого. Чёрного. Настоящего. И вот тогда тело запело по-настоящему. Я — корова. И я наконец-то дома.
Глава 10. Конец контракта
Телёнка забрали на рассвете.
Я не видела, как его уносили. Только слышала: короткое, раздражённое мычание, скрип тележки, быстрые шаги санитаров по влажному бетону. Потом хлопнула дверь, и всё стихло так резко, будто вместе с ним из помещения вынесли весь воздух.
Я лежала неподвижно.
Тело болело где-то далеко, как болит чужое тело, если смотреть на него со стороны. Боль была, но она уже не имела значения. Слишком многое произошло, чтобы ещё разбираться с отдельной болью.
Подо мной шуршала свежая солома. Она пахла сухим летом, пылью и чем-то сладковатым, почти молочным. Смешивалась с антисептиком, кровью, железом. За месяцы этот запах стал для меня фоном, как когда-то фоном были запах детского шампуня, подгоревшей каши по утрам и мужского одеколона в прихожей.
Странно, как быстро человек меняет один дом на другой.
Я смотрела в потолок.
На белой краске над лампой была тонкая трещина — я раньше её не замечала. Трещина шла неровно, как русло пересохшей реки. Я следила за ней глазами и думала о чём-то очень простом, почти пустом:
мне не нужно вставать.
Эта мысль пришла тихо, без торжества, без стыда.
Мне не нужно вставать, идти, что-то делать, кого-то кормить, кому-то отвечать, принимать решения, бояться завтрашнего дня.
Не нужно.
Никто не ждёт.
Никто не спросит, почему в холодильнике пусто.
Почему не оплачена квитанция.
Почему у Машеньки опять температура.
Почему Лёша плачет ночью.
Почему я не улыбаюсь.
Почему я так много пью.
Почему я не могу взять себя в руки.
Никто.
Я вдруг почувствовала, как что-то внутри медленно оседает, как оседает муть в стакане, если перестать его трясти.
Так вот что такое покой, подумала я.
Не счастье.
Счастье — слишком громкое слово.
Покой — это когда от тебя наконец ничего не хотят.
Я закрыла глаза.
Перед внутренним взглядом всплыла кухня. Наша старая кухня. Три часа ночи. Холодильник гудит, как старый трансформатор. На полу бутылка вина. Телефон в руке. Свет от экрана режет глаза. И объявление — чёрные буквы на белом фоне.
«Контракт семь лет. Полное проживание. Высокий доход».
Я тогда думала, что продаю тело.
Как мало я понимала.
Тело — это дешёвое.
Тело привыкает почти ко всему: к боли, к унижению, к вмешательству, к чужим рукам, к животной тяжести внутри себя.
Визит к Эсахине