табличкой на двери — «Бренда». И оставил её там одну, в той самой одежде, что была на ней сейчас.
Глаза Бренды были не первым, что заметила Тиффани, но к тому моменту, когда её взгляд всё же вернулся к ним, все её внутренние противоречия впервые в жизни сошлись воедино. Она поняла: она влюбилась.
Глаза Бренды — с длинными ресницами, почти диснеевские, полные души — излучали глубоко личную радость и такую же личную, нетронутую невинность; качества, переплетённые между собой, каким-то чудом не затронутые окружающим миром. В них сквозила — или, скорее, сопровождала всё это — лёгкая озадаченность, которая, как предположила Тиффани, если и исчезала, то не до конца и, возможно, была постоянной. Это был взгляд, какого Тиффани никогда раньше не видела, но она сразу узнала в нём человека, который только познает этот мир. Хоть Бренда явно и не была ребёнком, но будто все еще не до конца понимала, что вокруг происходит. Будто она все ещё задаваясь вопросами, как всё это возможно, как она оказалась здесь, как её жизнь сложилась именно так. Всё было новым и захватывающим; сомнения в ней постоянно вспыхивали, но быстро гасли и отступали.
Это был тот самый восхитительный, вечно удивлённый, чуть насмешливо-задумчивый взгляд женщины, по уши увязшей в неизбежной любви.
Любовь, похоть, страсть, трепет, голод, жадность... Тиффани не могла разделить инстинкты и внезапно вспыхнувшие внутри неё желания — некоторые из них она даже никогда раньше не осмеливалась назвать, не то, что удовлетворить. Фантазия уже оформилась прямо перед ней — и будто здоровалась.
В голове всплыло популярное, хоть и перевранное, выражение Вудхауза: «Она выглядела так, будто её буквально влили в одежду и забыли сказать “хватит”». Но любые сравнения меркли, когда речь шла о Бренде; назвать её переполненным бокалом было не так уж далеко от истины — если этот бокал был песочными часами. Грудь Бренды не просто выпирала вперёд — требуя внимания всего мира, требуя, чтобы её сжимали, сосали, делали центром чьей-то жизни — но и распирала в стороны. Одежда почти не справлялась — Бренду невозможно было удержать.
В тот момент глупый, первобытный мозг Тиффани требовал лишь одного: зарыться лицом прямо в этот мягкий каньон. К счастью, ей хватило самообладания не допустить такого непрофессионализма. В отчёте это бы выглядело не лучшим образом: «Прошу прощения, должно быть, я ослышалась — что именно сделал ваш социальный работник, когда вы открыли ей дверь? Вы говорите, её лицо тут же исчезло где-то в глубине вашей огромной груди и её не видели потом целую неделю?»
Но даже после того, как она мысленно дала себе пощёчину, взгляд Тиффани всё равно возвращался — снова и снова, как притянутый магнитом. У Бренды на топе были бретельки, Тиффани казалось, что она слышала, как они стонут от натяжения, но и они не могли сдержать этот напор, не могли скрыть от Тиффани полную картину. Хотя Тиффани хотела ещё, ещё и ещё.
И будто этих сногсшибательных изгибов было недостаточно, Бренда была ещё и очень, очень беременна.
Мир будто выключили. Тиффани машинально пошла за Брендой в дом, не обращая внимания на богатую обстановку вокруг. У Бренды не только грудь была «на все случаи жизни» — зад у неё был под стать. Тиффани сама себя не узнавала: та рассудительная, амбициозная девушка будто исчезла, а на её месте оказался слюнявый подросток, у которого все мысли только об одном. На Бренде была... была мини-юбка. Мини — то есть крошечная. Юбка, как будто для куклы. Именно так это и выглядело на ней. Натянутая полоска ткани, закрывающая меньше
Возвращение