Её ягодицы — при каждом шаге, как тектонический толчок — были двумя идеальными мягкими шарами, сжимающимися друг о друга, бесконечно перекатываясь при движении. Тиффани застыла, не в силах отвести взгляд. Как и с грудью до этого, её накрыла эта тягучая, грязноватая мысль — уткнуться лицом прямо между этими ягодицами и остаться там. Бренда была не просто женщиной — она была сексуальной географией.
Теперь они вдвоём оказались — где-то — в гостиной, и это снова была грудь, грудь, от которой Тиффани вдруг пересохло во рту, а эти удивительно жадные, почти невинно-умоляющие глаза, на этом невероятно выразительном, чуть раскрасневшемся лице, над губами в форме сердца — всё это вместе было достаточно, чтобы наполнить рот Тиффани слюной и сделать её ватной в коленях.
Её тупой, одуревший взгляд снова тяжело опустился к поскрипывающим бретелькам лифчика.
Словно читая её до неприличия похотливые мысли, Бренда — которая, по-видимому, уже минуту о чем-то болтала, хоть ее слова и полностью утонули в тягучем, слюнявом тумане Тиффани — вдруг сказала:
«Извини, они ужасно давят мне на плечи... ты не против, если я спущу бретельки?»
«А?..» Тиффани будто выдернули из одного бреда в другой. Она огляделась, чувствуя себя как во сне. Разве секунду назад она не стояла у двери?
Бренда пожала плечами — о боже, боже, посмотри на это — и, с виноватой улыбкой, сказала:
«Похоже, никто не против...»
«А... да, конечно...»
Бренда с облегчённым вздохом спустила бретельки.
Тиффани смотрела, как её собственный разум будто пожал плечами, помахал ей на прощание — и тут же шагнул с обрыва.
Топ всё ещё каким-то чудом держался, натягиваясь вокруг океанского вздутия груди, отчаянно цепляясь за жизнь — каждое малейшее движение Бренды грозило его полным провалом. Тиффани уже могла различить верхние края ареол.
Возможно, топ и не сорвётся окончательно. Возможно, он найдёт себе спасение в беременном животе, выпирающем из-под груди, словно тоже требующем к себе внимания в такой конкурентной компании.
Тиффани почти не помнила, о чём они говорили весь этот час; она поняла, сколько времени прошло, только когда вышла и посмотрела на телефон. В доме было тихо: дети в школе или детском саду, за самым младшим присматривала няня в игровой комнате. Во вселенной были только Бренда и Тиффани; за пределами той комнаты, за пределами этой груди ничего не существовало. Бренда существовала для Тиффани, и Тиффани существовала для Бренды.
Тиффани смотрела в свои записи, но с тем же успехом это могли быть иероглифы. Она сомневалась, что хоть один её вопрос к Бренде выдал хотя бы каплю ума. К счастью, Бренда, похоже, этого не заметила: она была слишком увлечена своей лёгкой, непринуждённой болтовнёй и девичьими смешками, так что Тиффани даже не чувствовала стыда за то, что просто отключила мозг и растворилась в присутствии Бренды.
Теперь она уже полностью понимала, что Том в ней увидел — и почему так часто её делал ей детей. В Бренде была какая-то солнечная, тёплая мягкость, которая просто выключала в голове Тиффани все циничные, негативные, чрезмерно усложнённые мысли. Сам мир казался ярче. Единственное, чего Тиффани не могла понять — как Том вообще заставлял себя уходить на работу, когда дома у него была эта ослепительно притягательная женщина, чьё тело, сам её голос, её взгляд буквально просили, чтобы их трогали, целовали, трахали до потери сознания.
Тома не было на первой встрече — факт, который как-то по-настоящему дошёл до Тиффани только тогда, когда она уже собиралась уходить. Она предложила встретиться снова на следующий день, уже с Томом. Ждать дольше казалось невыносимым. Но голова начала
Играем в свидание