проясняться только тогда, когда она отъехала от дома на добрую милю.
В ту ночь ей снились яростно сексуальные сны. Более того, впервые в жизни они обрели чёткую форму, сложились воедино — и этой формой была Бренда. Точнее, Бренди, как она просила себя называть — так, по словам Тома, её теперь и называли. Она говорила, что это заставляет её чувствовать себя моложе. Впрочем, ничто в ней не выдавало возраста: та усталость и цинизм, которые, как сорняки, прорастают в людях с годами, у Бренди полностью отсутствовали. То, что она оставалась такой, родив четырнадцать детей (и ещё трое на подходе, как подтвердила сама Бренди), казалось ещё большим чудом, чем непорочное зачатие. Тиффани не была религиозной, но, если бы ей пришлось поверить в ангелов, Бренди была бы одним из них. Её тело могло бы оказаться чем-то из области суккубов, но в ней было слишком много искреннего, почти священного добра — и когда её мечтательный взгляд встречался с взглядом Тиффани, та чувствовала себя так, будто купается в какой-то полувлажной, почти огамической благодати.
*
Том не мог соперничать с Бренди за внимание Тиффани, но только потому, что никто не мог. Он по-прежнему притягивал взгляд, и даже сильнее — по мере того как они разговаривали, а Тиффани наблюдала за ним, за тем, как он двигается, как его руки лежат на Бренди. Его тёмные, растрёпанные волосы, аккуратная борода с первыми серебристыми прядями, темные глаза, будто он только что вернулся из какого-то пустынного похода под звёздами. Широкие плечи (и, когда он поворачивался, спина), как у стройного лесоруба, но руки — большие, с длинными пальцами, как у пианиста-первопроходца. Его взгляд — горящий, играющий — и всё его выражение, даже то, как он держался, говорили о мужественной силе; не грубой, не тупой и не агрессивной, а о полной уверенности в себе, радостном доминировании, почти дерзком ощущении контроля. Он казался мужчиной, который в своей естественной непринуждённости способен справиться с любой ситуацией, с любым человеком. Он мог прокладывать себе путь по жизни, как угодно — и при этом в нём не было ни капли подлости или жестокости. Щедрость, страсть, чувство юмора и ум — всё это соединялось с мощным ощущением игры. Мир принадлежал ему, и этим миром, судя по тому, как он смотрел на свою женщину, была Бренди.
Когда Тиффани смотрела в улыбающееся лицо Тома и с трудом пробиралась через первые представления и дежурные фразы — его голос был тёплым, мелодичным — она понимала: захоти он, он смог бы играть на ней, как на скрипке.
Тем не менее, её мозг работал чуть лучше, чем в прошлый раз. Во второй встрече с Бренди было меньше бредового тумана, хотя возбуждение всё ещё было ошеломляющим. По крайней мере, на ней не было той «юбки» — хотя обтягивающие розовые штаны для йоги, которые изо всех сил растягивались, не лопаясь в десятке мест, обнимая её зад так, будто никогда не собирались его отпускать, были ненамного лучше. Её невозможное декольте теперь прикрывала белая футболка, хотя назвать это скромным было трудно: ткань раздувалась вокруг её груди и живота. Похоже, срок службы этой вещи измерялся часами. Более того, к ужасу и восторгу Тиффани, сквозь ткань проступало молоко, оставляя всё более крупные влажные пятна, делая верх всё прозрачнее. Не прошло и минуты, как рот Тиффани снова наполнился слюной: она отчётливо видела набухшие соски Бренди, которые продолжали выделять молоко.
Постепенно, несмотря на все эти отвлекающие факторы, входя в свою профессиональную роль, Тиффани внимательно наблюдала за тем, как между ними
Кругом - одни самцы, или, трудно быть женщиной!