энтузиазм по поводу чего угодно, а также это дрожание, трепет, покачивание, колыхание и подпрыгивание её развратных форм были связаны так же естественно, как успеваемость с усердием в учёбе, летние дни с фургонами мороженого — или большая грудь с мужским вниманием.
Тиффани вошла в мастерскую, пока Бренди придерживала перед ней резную дубовую дверь — всё так же с обнажёнными, тяжёлыми, полуэрегированными сосками. Один из них был белым и влажным; на нём собирались густые капли молока, готовые сорваться.
Тиффани решила ничего не говорить — поднимать такую тему было неловко. Бренди рано или поздно сама заметит.
К тому же Тиффани была слишком ошеломлена картинами.
Они были ужасны. По-настоящему ужасны. Тиффани не слишком разбиралась в искусстве, но у неё было достаточно чувства формы и эстетики, чтобы понять: Бренди не умеет рисовать от слова совсем. Комната была забита этими работами, и каждая следующая, на которую скользил её вежливый взгляд, казалась ещё более жуткой, чем предыдущая.
— Вау, — сказала Тиффани. — И... интересно! — затем добавила: — А что Том думает о твоих картинах?
— Он их обожает! Он предлагал развесить их по всему дому, но я как-то захотела, чтобы они все были в одной комнате.
Тиффани кивнула. Бренди переходила от картины к картине, с радостью показывая каждую и объясняя, что на ней изображено.
Тиффани не считала Бренди глупой, хотя знала, что многие сочли бы. «Простая» было бы подходящим словом, если бы оно не звучало как синоним глупости. Радость Бренди, её страсть были лишены всякой сложности, искренни до предела. Ни следа стресса или тревоги не омрачал её лицо — почти ангельское. В один момент Бренди была воплощением невинности, совершенно не понимающей этот мир и в то же время как будто равнодушной к нему — слишком по-настоящему доброй, чтобы испортиться; в следующий — от неё исходила такая сырая, отчаянная, распущенная сексуальность, что Тиффани с трудом удерживалась, чтобы не поддаться этому зовущему, сиреноподобному притяжению и не наброситься на неё прямо там. И дело было не в словах Бренди, даже не в её очевидном флирте — это исходило из самой её сущности. Каждое микродвижение, каждый чуть неуверенный шаг, каждый смешок, взмах ресниц или лёгкий румянец, каждый женственный оборот речи ощущались Тиффани так, будто Бренди буквально прижимала её лицом к своей груди.
Картины. Отведи взгляд от этой секс-богини. Сконцентрируйся на картинах.
Пока Бренди беззаботно щебетала перед каждой работой, Тиффани начала смотреть на них иначе. Картины делились на три категории: как Бренди воспринимает Тома, как она видит саму себя и как — свою семью. Каждая из них была выражена не через чёткие формы или предметы, а через цвет, настроение, расплывчатые очертания и абстрактные мазки кисти. Осознание того, что это внутренний взгляд Бренди на собственную жизнь, рассказанный через живопись, оказалось для Тиффани настоящим откровением. Она начала по-настоящему ценить — даже любить — эти картины.
Картины о семье были самыми понятными: смелые или размытые мазки, складывающиеся в расплывчатые формы разноцветных сердец, широкие потоки тёплых, мягких оттенков. Те, что были о самой Бренди, обладали особой телесной, почти плотской пышностью — глубокие изгибы краски доминировали, подавляя всё остальное, не давая взгляду ускользнуть. Приглушённые цвета сталкивались с яркими; палитра казалась обманчиво простой, почти детской (или как у женщины, у которой просто не хватает красок). Внутри каждой картины словно тлел почти светящийся, ненасытный центр — горячее, женственное, сексуальное ядро.
Картины о Томе были самыми насыщенными из всех. Это были хаотичные всплески: самые яркие оттенки, мечтательные завихрения, радужные взрывы, ничего приглушённого, никаких пастелей — только приступы краски, оргазмы цвета,
Делать нечего!