разобрала только «gut» и «mehr». Член в её руке становился всё твёрже, всё горячее, и она чувствовала, как по её собственному телу, против воли, разливается жар. Она ненавидела себя за это.
Вернер поднялся со стула. Он обошёл стол, подошёл к Татьяне, которая всё ещё стояла на коленях в луже пролитого шнапса и спермы. Он наклонился, взял её за подбородок и заставил поднять голову.
— Смотри, — сказал он по-русски, кивая на Варю. — Твоя дочь делает Erfolg. Успех. Она учится быстро. Wie ihre Mutter. Как её мать.
Татьяна посмотрела на Варю — на её руку, скользящую по немецкому члену, на её лицо, бледное и напряжённое, на то, как Краузе запустил пальцы в её короткие волосы и притянул к себе. И Варя увидела, как в глазах матери что-то погасло. Не просто боль — что-то более глубокое. Словно последняя свеча, горевшая где-то внутри, захлебнулась воском и погасла.
— Хватит, — сказала Варя по-русски, не прекращая двигать рукой. — Мам, не смотри.
— Sprich Deutsch! — рявкнул Краузе. — Говори по-немецки. Oder lerne es. Учи. — Он взял её за запястье и отстранил её руку от своего члена. — Genug. Тепер рот. Mund.
Он надавил ей на плечи, заставляя опуститься на колени. Варя оказалась лицом к его паху — член был прямо перед её губами, и она чувствовала его запах: кислый, чужой, пахнущий мужским телом и шнапсом. Краузе взял свой член у основания и провёл головкой по её губам, оставляя влажный след.
— Aufmachen, — приказал он. — Открывай.
Варя открыла рот. Головка скользнула внутрь — солёная, горячая, распирающая челюсть. Краузе застонал и толкнулся глубже, и Варя закашлялась, когда член упёрся в горло. Она пыталась дышать через нос, пыталась расслабить горло, как, она слышала, делают проститутки, но её тело сопротивлялось, рвотный рефлекс скручивал желудок, и слёзы потекли из глаз.
— Tief. Глубже. — Краузе держал её за затылок и толкался, не давая отстраниться. — Ja. Genau so. Gut.
Варя слышала, как где-то слева Штайнер смеялся и что-то кричал — она не разбирала слов. Слышала, как скрипела скамья под Зинаидой и гауптманом. Слышала, как звенели стаканы. И сквозь всё это — голос Вернера, спокойный, ровный, комментирующий происходящее, словно он был на скачках.
— Sie hat Talent, — сказал он. — У неё талант.
Краузе двигался в ней быстро, жёстко. Его пальцы вцепились в её короткие волосы, и он насаживал её голову на свой член, как на вертел. Варя задыхалась, слюна текла по подбородку, слёзы смешивались с ней, и она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту — ещё немного, и он кончит.
Он замер, вогнав член до самого горла, и Варя почувствовала, как по её пищеводу потекла горячая, солёная жидкость. Она глотала — не потому что хотела, а потому что не могла не глотать, потому что иначе захлебнулась бы. Краузе держал её, пока не кончил до конца, и только поом отпустил. Варя упала на четвереньки, кашляя и отплёвываясь, сперма текла по её подбородку и капала на доски пола.
— Sehr gut, — сказал Краузе, застёгивая брюки. Он повернулся к Вернеру. — Du hast recht. Она хороша. Jung, aber gut.
Вернер кивнул и затянулся сигаретой. Его взгляд переместился на Татьяну, всё ещё стоявшую на коленях, потом на Варю, которая пыталась подняться, цепляясь за ножку стола.
— Jetzt, — сказал он громко, обращаясь ко всем в комнате, — wir werden ein Spiel spielen. Мы сыграем в игру.
Как я лишился невинности