лопатками жар материнской кожи, чувствовала, как дрожат её плечи, как напряжены её мышцы. Татьяна пахла потом и страхом, и ещё чем-то — тем особенным запахом, который появляется у женщины, когда она возбуждена против воли. Варя знала этот запах. Она чувствовала его и от себя.
Штайнер подошёл к ним и положил страпон на пол между их коленями — так, что один конец смотрел на Варю, другой на Татьяну. Резиновые фаллосы, смазанные чем-то блестящим, покачивались в свете керосиновых ламп.
— Nehmt ihn auf, — сказал Вернер. — Берите его. Каждая — свой конец. В рот. Macht ihn nass. Сделайте мокрым.
Варя взяла резиновый член в руку. Он был холодным, твёрдым, чужим. Она поднесла его ко рту, чувствуя, как желудок сжимается от отвращения, и взяла головку в губы. Резина пахла кожей и чем-то химическим, но она заставила себя провести по ней языком, смочить слюной, как приказали. За спиной она слышала, как Татьяна делает то же самое — тихое, влажное чмоканье, прерывистое дыхание, сдавленный всхлип.
— Genug, — сказал Вернер через минуту. — Jetzt — rein. Внутр. Каждая вставляет в себя.
Варя замерла. Это было то, о чём она не думала, когда представляла себе этот вечер. Она думала, что худшее — это минет, может быть, ещё один акт, как с Вернером. Но это... это было что-то другое. Это было извращённое, изощрённое унижение, придуманное специально, чтобы сломать их обеих окончательно. Мать и дочь, спиной к спине, соединённые одним инструментом, вынужденные двигаться навстречу друг другу.
— Быстро! — рявкнул Штайнер по-русски, и Коля, стоявший у стены с подносом, вздрогнул так, что бутылка на подносе зазвенела. — Schnell!
Варя раздвинула ноги. Она чувствовала, как из неё течёт — влага, которую она не могла контролировать, которую её тело выделяло против её воли, потому что тело было молодым, живым, и реагировало на стимуляцию, даже когда разум кричал «нет». Она приставила головку резинового члена к входу — холодная, скользкая от слюны, — и надавила. Резина скользнула внутрь, растягивая её, заполняя, и Варя застонала — не от удовольствия, от ощущения чужеродности. За спиной она услышала точно такой же стон — Татьяна тоже ввела свой конец в себя.
— Gut, — сказал Вернер. — Jetzt, das Rennen. Гонка. — Он обошёл их кругом, и Варя увидела, что он расстегнул брюки и держит в руке свой член — твёрдый, с набухшими венами. — Wer zuerst kommt. Кто первый кончит. Mutter oder Tochter. Мать или дочь.
Немцы за столом оживились. Они вставали со своих мест, подходили ближе, окружали двух женщин на полу плотным кольцом. Варя видела их сапоги — чёрные, начищенные до блеска, — и слышала их дыхание. Кто-то уже достал бумажник и отсчитывал рейхсмарки.
— Zehn auf die Mutter! — крикнул гауптман, тот, что трахал Зинаиду.
— Zwanzig auf die Tochter! — ответил другой.
— Wette! — Вернер поднял руку. — Ставки. Wer setzt auf die Mutter? Кто на мать? — Трое офицеров подняли руки. — Und auf die Tochter? — Ещё четверо.
Штайнер тоже сделал ставку — на Татьяну, потому что «она опытнее, она кончит быстрее». Краузе поставил на Варю — «у неё огонь, она будет бороться».
— А ты? — спросил Краузе у Коли, который стоял, вжавшись в стену. — Junge. На кого ставишь? Mutter oder Schwester?
Коля открыл рот и не смог произнести ни звука. Его глаза, огромные, серые, полные ужаса, перебегали с Татьяны на Варю и обратно. Он любил их обеих — одну со щенячьей влюблённостью подростка, другую с сыновней нежностью, смешанной с тайным,
Вот это я влипла