затихли. Даже гауптман, который уже заканчивал с Зинаидой, обернулся. Штайнер, наливавший шнапс Коле, который стоял ни жив ни мёртв с подносом в руках, повернул голову. Елена, всё ещё прижимавшаяся к стене, перевела взгляд на Вернера.
— Diese beiden, — Вернер указал на Татьяну и Варю, — sind die Stars des Abends. Звёзды вечера. Mutter und Tochter. Мать и дочь. — Он обвёл комнату взглядом, наслаждаясь тишиной. — Wir werden sehen, wer von ihnen besser ist. Мы увидим, кто из них лучче.
Он подошёл к Татьяне, взял её за руку и заставил подняться. Потом подошёл к Варе, всё ещё стоявшей на четвереньках, и тоже поднял её — рывком, за ворот платья. Он поставил их рядом — мать в белом кружеве, дочь в тёмно-синем шёлке, обе заплаканные, обе с чужой спермой на лицах.
— Ausziehen, — приказал он. — Раздеваться. Обе. Alles. Всё снимайте.
Татьяна посмотрела на Варю, и Варя увидела в её глазах мольбу — прости, прости, я не могла защитить тебя. Варя едва заметно кивнула: это не твоя вина. Они начали раздеваться одновременно — Татьяна стянула через голову белое платье, под которым не было ничего, кроме её собственного тела, и Варя, расстегнув пуговицы на спине, позволила синему шёлку соскользнуть на пол.
Они стояли обнажённые в центре комнаты, перед десятком немецких офицеров. Татьяна инстинктивно попыталась прикрыться — одной рукой грудь, другой низ живота, — но Вернер покачал головой.
— Nein. Руки вниз. Hnde runter. Мы все хотим видеть.
Татьяна медленно опустила руки. Её большая пышная грудь заколыхалась от дыхания, светло-розовые соски затвердели в холодном воздухе горницы. Живот, всё ещё плоский после всех этих лет, чуть подрагивал от напряжения. Между ног — треугольник светлых волос, который она не выбривала, потому что никогда не думала, что её увидят обнажённой чужие мужчины. Варя стояла рядом — худощавая, с острыми ключицами и маленькой грудью, которая обычно казалась совсем плоской под бинтами, а теперь выделялась бледными полушариями с тёмными сосками. Её бёдра были уже не мальчишескими — за последний год они округлились, налились женской тяжестью, которую она пыталась скрыть под отцовскими рубашками. Тёмные волосы внизу живота были коротко подстрижены.
Немцы за столом загомонили. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то сказал что-то, что Варя не разобрала, но тон был понятен без перевода. Она чувствовала их взгляды на своей коже — липкие, сальные, ощупывающие каждый изгиб, каждую складку. Это было хуже, чем всё, что делал с ней Вернер. Это было как стоять голой на площади, и каждый прохожий мог подойти и потрогать.
— Schn, — сказал Вернер, обходя их кругом. — Sehr schn. Мать — wie eine Gttin. Как богиня. Дочь — wie ein kleiner Vogel. Как маленкая птичка. — Он остановился за их спинами. — Jetzt, das Spiel. Игра.
Он хлопнул в ладоши, и Штайнер вышел вперёд, держа в руках длинный кожаный ремень с двумя фаллосами по концам — один толще, другой тоньше, оба из тёмной резины, с рельефными венами и головками, вылепленными с анатомической точностью. Двойной страпон. Варя видела такой однажды — у фельдшера в Минске, который рассказывал о борделях Берлина. Но никогда не думала, что увидит его здесь, в своей собственной горнице, направленным на неё и на мать.
— Auf die Knie, — приказал Вернер. — На колени. Beide. Rcken an Rcken. Спина к спине.
Татьяна и Варя опустились на колени. Деревянный пол был холодным и шершавым, и Варя почувствовала, как заноза впилась в коленную чашечку. Они встали спиной друг к другу — Варя чувствовала
Верю