слеза. Татьяна стояла у окна, одетая в синее платье с цветами. Плечи открыты. Волосы распущены. Она смотрела на дорогу, туда, откуда он пришел, и в ее позе было столько тоски и обреченности, что Вернер на мгновение залюбовался. Картинка. Достойная кисти фламандца.
— Gut, — произнес он, закрывая дверь. — Очень хорошо.
Она повернулась. Лицо бледное, под глазами тени. Но губы — он заметил — были тронуты чем-то. Свекольным соком? Помады у нее не было. Она сделала это для него. Подчинилась его приказу выглядеть красивой. Маленький шаг. Но именно из таких шагов и складывается дорога к полной капитуляции.
— Садись, — он указал на стул напротив. — Ешь со мной.
Она села. Ела молча, не поднимая глаз. Он налил самогон в две стопки. Подвинул одну ей. Она покачала головой.
— Я не...
— Пей.
Она выпила. Закашлялась, прижала ладонь к губам. На глазах выступили слезы. Он выпил свою стопку залпом, даже не поморщился. Хороший самогон. Жжет, но не отравляет.
— Твой муж, — сказал он, наливая по второй, — он пил?
— Да, — тихо. — Иногда.
— Хороший мужик, наверное. Работящий. — Вернер отхлебнул, глядя на нее поверх края стопки. — Дом построил?
— Сам. Своими руками.
— Крепкий дом. Хорошая работа. — Он кивнул. — Жаль, что не вернется.
Она дернулась, как от удара. Пальцы сжали стопку так, что побелели костяшки. Он смотрел на нее спокойно, почти ласково, и ждал. Сейчас она либо заплачет, либо начнет спорить, либо просто сломается. Любой вариант его устраивал.
— Вернется, — прошептала она. — Он обещал.
— Война, — сказал Вернер, разводя руками, — не держит обещаний.
Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Потом еще одна. Она не вытирала их — просто сидела, прямая, как струна, и плакала беззвучно. Вернер допил самогон, встал, обошел стол. Положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Но ты можешь жить дальше, — сказал он, наклоняясь к ее уху. — У тебя есть дочь. Ей нужна мать. Живая. Здоровая. Способная защитить. Ты понимаешь?
Она кивнула. Медленно, как во сне.
— Я могу дать тебе защиту, — продолжал он, массируя ее плечи сквозь ткань платья. — Моя защита — это жизнь. Твоя. Твоей дочери. Безопасность. Еда. Крыша над головой. Это много. Это больше, чем может дать твой муж, даже если он жив. Потому что его здесь нет. А я здесь.
Его пальцы скользнули ниже, по ключицам, к краю выреза. Она замерла. Он чувствовал, как быстро поднимается и опускается ее грудь, как дрожат мышцы под его ладонями. Страх. Но не только страх. Он знал эту дрожь. Возбуждение пополам с ужасом. Тело помнило вчерашнюю ночь и требовало повторения, даже когда разум кричал «нет».
— Тебе понравилось вчера, — сказал он. — Я знаю. Я чувствовал. Ты текла, как сука во время течки. Ты сжимала меня так, что я еле двигался.
— Прекрати...
— Зачем? Это правда. — Его руки легли на ее грудь. Тяжелую, мягкую, податливую. Соски уже затвердели, проступили сквозь ткань. Он провел по ним большими пальцами, и она охнула, закусив губу. — Твое тело не врет. Твое тело знает, кто хозяин.
Он развернул ее к себе лицом. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах читалась мука. Такая сладкая, что у него перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал ее. Не грубо — мягко, почти нежно. Пробуя ее губы на вкус. Соль от слез. Горечь самогона. И что-то еще — тепло, которое она не могла контролировать.
Она ответила. Робко, неумело, словно забыв, как целуются. Ее губы дрожали, но
Бывшая теща