— И еще, — он наклонился к самому ее уху, понизил голос. — Tu wirst heute Nacht kommen. Несколько раз. Ты будешь кричать мое имя. Nicht Nikolai. Werner. Ты поняла?
Она замерла. Потом кивнула снова — коротко, дергано. Он видл, как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край стола. Маленькая смерть. Маленькое предательство самой себя. Он отпустил ее и вышел на крыльцо.
День тянулся медленно, как патока. Вернер провел утро за картами и донесениями, которые привез связной из штаба. Продвижение группы армий «Центр» замедлялось, тыловые коммуникации растягивались, но это были проблемы логистики, а не войны. Война шла своим чередом — фронт отодвигался на восток, оставляя за собой земли, людей, ресурсы. Село, в котором он квартировал, должно было стать перевалочной базой, потом тыловым гарнизоном, потом просто немецкой территорией. Местные это понимали. Кто-то уже заискивал, кто-то прятался, кто-то ждал. А он — он делал свою работу.
Около полудня в штабную палатку зашел Штайнер. Сел на ящик из-под боеприпасов, закурил, вытянул ноги.
— Befehl, Herr Hauptmann?
— Продолжать квартирование. Ремонт техники. Охрана периметра. — Вернер оторвался от бумаг. — И следить за местными. Любые разговоры о партизанах — докладывать немедленно.
— Партизан нет. Слишком рано. Они еще в шоке. — Штайнер усмехнулся. — Но когда появятся... мы будем знать. У меня везде глаза.
— У тебя только один глаз, лейтенант. И он смотрит на вдову.
Штайнер рассмеялся.
— Не могу отказать себе в маленьких радостях, герр капитан. Она вкусная. Худая, но с огоньком. Вчера так стискивала зубы, что я думал — скрипеть будут. — Он выпустил дым. — Но ничего. Привыкнет. Они все привыкают.
— Привычка — не цель, — сказал Вернер, откидываясь на спинку стула. — Привычка — это когда смиряются. А мне нужно, чтобы она хотела. Чтобы она сама. Понимаешь разницу?
— Понимаю. Но это долго.
— У нас есть время. Война здесь не закончится завтра. А если и закончится — мы останемся. Это будет наша земля. Наши женщины. Наши дети.
Он произнес это спокойно, буднично, как факт. Штайнер посмотрел на него с интересом, но промолчал. Вернер знал — лейтенант не понимает глубины его планов. Он молод, ему нужен быстрый секс, быстрый трофей. А Вернер думал о будущем. О том, как через год-два он вернется сюда уже не капитаном, а комендантом округа. Как в его владениях будут жить десятки русских женщин, родивших от немецких солдат. Как эти дети будут говорить на двух языках и считать Германию своей родиной. И как где-то в лагере для военнопленных будет мыкаться русский Иван, который когда-то строил дома и целовал свою жену в лоб, а теперь узнает, что его дочь и жена брюхаты от немецкого офицера.
Вернер представил его лицо. Обветренное, грубое, с глубокими морщинами у глаз — он никогда его не видел, но воображение рисовало ярко. Представил, как этот человек опускается на колени — не от пули, а от знания. От того, что все, что он любил, перемолото, перепахано, засеяно чужим семенем. И улыбнулся.
— Ты чего, герр капитан? — спросил Штайнер.
— Думаю о будущем, — ответил Вернер. — О великом будущем.
К вечеру он вернулся в дом. Солнце клонилось к закату, крася небо в грязно-розовый цвет. В селе пахло соляркой от техники, навозом, дымом печных труб. У колодца стояли две бабы, провожая его взглядами — быстрыми, испуганными. Он не обращал внимания.
В доме было прибрано. Пол вымыт. На столе — тарелка с вареной картошкой, кусок сала, хлеб, кувшин молока. И графин с самогоном — прозрачным, как
Поход в секс шоп