раздел, который он назвал "просто переписка", содержащий распечатанные скриншоты электронных писем, которые он просматривал с ноутбука Клэр в двух случаях, когда она уходила. она открылась и отперлась с небрежностью человека, который был осторожен так долго, что беспечность начала ощущаться как безопасность.
В электронных письмах не было ничего конкретного. В этом не было необходимости. Три из них он распечатал и отправил в архив. Каждое из них он прочитал по разу и больше не перечитывал.
3 ноября
— Опаздываю - встреча затянулась. Минут двадцать, может быть, тридцать. Никуда не уходи.
— Я никогда никуда не ухожу.
— Вот что мне в тебе нравится.
14 ноября
— Я все думаю о четверге. Я все думаю о том, что ты сказал после.
— Что я сказал?
— Что ты так не смеялся уже много лет. Я тоже, если уж на то пошло.
— Это дорогого стоит. Дума, ты и сама это знаешь.
21 ноября в 23:47 вечера
— Все еще не спишь?
— Всегда, когда ты пишешь.
— Я не должен был.
— Нет. Но я рада, что ты это сделал.
Он подшил распечатанные страницы, закрыл папку и убрал все три в несгораемую коробку в шкафу своего кабинета, за стеллаж с архитектурными справочниками, которые Клэр никогда не открывала. После этого он больше не думал об электронных письмах. В них не было ничего, что требовало его дальнейших размышлений. Они были свидетельством того, что он уже знал, выраженным на личном языке двух людей, которые считали, что за ними никто не наблюдает, и их основное воздействие на него - помимо их ценности как документов - состояло в том, что они подтвердили то, к чему он старался не придавать значения, о природе того, что Клэр построила на Франклин-стрит. Это была не просто интрижка. В ней была своя нежность. Свои шутки. В одиннадцать сорок семь вечера было что-то такое, что хотело быть высказанным, но не могло оправдаться, но все равно сказало о себе.
Это была та часть, которую он хранил особенно тщательно. В несгораемой коробке, за архитектурными памятками, в той части себя, которую он относил к вещам, которые следовало хранить, не подвергая проверке.
Это случилось впервые на второй неделе декабря.
Воскресным утром он стоял у кухонного стола и варил кофе, а Клэр сидела за столом позади него и читала "Таймс". Это была сцена из десяти тысяч других воскресений утром - запах кофе, звук переворачиваемых страниц, зимний свет, тусклый и бледный, проникающий через окно. Обычный до такой степени, что его невозможно разглядеть. Он стоял за этим прилавком такими воскресными утрами в течение одиннадцати лет, и это была просто его жизнь, ничем не примечательная обстановка совместного существования, и он не знал - искренне, совершенно не знал, - что ты можешь понять, что что-то значит для тебя, только в тот момент, когда ты понимаешь, что это уже было. исчез.
Боль пришла без предупреждения, как всегда бывает при самой сильной боли. Не та острая, специфическая боль в вагоне метро - это был шок, внезапное столкновение. Эта была другой: более глубокой, медленной, структурной. Горе, настолько полное, что у него не было ни границ, ни формы, от которой он мог бы оттолкнуться, только огромное внутреннее давление, как будто что-то постепенно, беззвучно, непрерывно сжималось в центре его груди. Он стоял, опершись руками о столешницу, смотрел на кофеварку и, прежде чем понял, что происходит, почувствовал, что его лицо мокрое.
Он поднял руку и коснулся своей щеки. Влага была настоящей и специфической, и совершенно без его разрешения - слезы, которые появились так же, как и боль, без его ведома,
Десять писем. Часть I. Письмо четвертое