были ей доступны, и думала с тем отстраненным спокойствием, которое иногда приходит в самые худшие моменты, о брелоке с компасом на кухонном столе. О том факте, что он все еще там. О том, что он будет там, когда... если... она поднимется с этого пола.
Парамедики были на месте через шесть минут. Они были профессиональны и неторопливы, как люди, которым приходилось сталкиваться с чем-то и похуже, которые точно оценивают свою срочность в зависимости от того, что происходит перед ними, и не проявляют ни тревоги, ни ободрения. Они помогли ей. Они задавали ей вопросы, на которые она отвечала. Они измерили ее пульс, осмотрели глаза и сделали пометки. Один из них выключил воду в ванне. Другой мужчина присел рядом с ней на край ванны и сказал нейтральным тоном человека, который скорее сообщает информацию, чем утешает: - С вами все будет в порядке. Мы видим, что ваше сердце бьется в сильнейшей панике. Мы собираемся осмотреть вас.
Она кивнула.
— Нам нужно кому-нибудь позвонить?
Она честно подумала об этом: - Моей сестре, - сказала она. - Но не надо приходить. Просто чтобы знала.
Она дала им номер Энн. Она не слышала, что они звонили. Ей уже помогали выйти в коридор, к двери, навстречу холодному январскому воздуху снаружи, который ударил ее, как рука, твердо положенная на грудь, - ободряюще и на мгновение проясняюще.
Она не оглянулась на квартиру. Пионы все еще лежали на кухонном столе. Брелок с компасом все еще лежал рядом с ними. Открытка с четырьмя предложениями все еще лежала сложенной на диване. Все это было именно там, где она оставила, и останется именно там, ожидая с терпением объектов, у которых нет иного выбора, кроме как ждать.
***
Ее оставили на ночь и на следующий день. Ей дали что-то, чтобы успокоить сердцебиение, что-то, чтобы уменьшить панику, что-то, что поможет ей уснуть. Она проспала четырнадцать часов и проснулась в больничной палате поздним утром девятнадцатого января с особой невозмутимостью человека, которого медикаментозно настроили на своего рода нейтралитет и который еще не уверен, как сам относится к этому нейтралитету.
К ней пришел врач и рассказал о паническом расстройстве, о том, как сильный стресс может вызывать сердечные симптомы, которые не являются сердечными по своей природе, о важности последующего наблюдения, о лекарствах, которые она должна принимать в течение следующих нескольких недель, а возможно, и дольше. Она слушала, кивала, задавала правильные вопросы и в этом, как и в большинстве других вещей, была компетентна в управлении информацией, даже когда речь шла о ее собственном крахе.
Ее выписали утром двадцатого числа. Она приехала домой на такси одна. Квартира была в точности такой, какой она ее оставила: пионы уже поникли, брелок с компасом лежал на тумбочке, открытка все еще лежала сложенной на диване. Она немного постояла в дверях и посмотрела на все это, а затем вошла и закрыла дверь.
В тот же день она позвонила Энн.
— Я знаю, - сказала Энн, услышав голос Клэр. - Они позвонили мне.
— Я сказала им, чтобы они не просили тебя приходить.
— Я тоже это знаю, - пауза. - Клэр.
— Я дома. Я... там таблетки. Со мной все будет в порядке.
— А ты?
Она подумала, стоит ли отвечать на этот вопрос честно, и обнаружила, что честность, к которой она стремилась весь день восемнадцатого и все время, пока спала под действием наркотиков девятнадцатого, потребовала больше энергии, чем у нее было в данный момент: - Я собираюсь попробовать, - сказала она. - Это все, что у меня есть на данный момент.
Танец на ножах