она ходила по квартире с осторожностью, обдуманно, как человек, ориентирующийся в пространстве, в котором он не совсем уверен, что сможет разместиться. Она выпила стакан воды. Постояла у окна, глядя на улицу внизу. Она взяла брелок с компасом и положила его на стол. Она делала все это с сосредоточенной целеустремленностью женщины, которая понимает, что единственная доступная стратегия - продолжать двигаться, дышать, занимать свое тело чем-то, потому что альтернатива занятию - это то, что весь день ждало ее на краю света.
Ванна - древнейшее утешение для тела. Горячая вода, замкнутое пространство, надежная поддержка комфортной температуры. Она открыла краны, села на край ванны, посмотрела, как она наполняется, и на мгновение почувствовала, что, возможно, справится.
И тут накатила волна.
На этот раз это произошло не внезапно. Оно пришло так, как приходит прилив - не обрушиваясь, а нарастая, неумолимо, заполняя все свободное пространство снизу доверху. Сначала она почувствовала это через ступни, странную невесомость, затем в ногах, которые перестали казаться надежными, а затем в груди, где ее сердце билось как-то необычно - не так, как при первом ударе, и не так, как при втором, а как нечто более основательное, что-то, что ощущалось скорее как неисправность, чем как ускорение, как механизм, который работал слишком усердно слишком долго и, наконец, начал сообщать о повреждениях.
Она соскользнула с края ванны на пол. Холод кафеля проник сквозь ее халат. Она прислонилась спиной к стене и попыталась вздохнуть, но не смогла найти дыхание - смогла понять, что надо делать, смогла даже найти в себе силы и намерение справиться с паникой, но между намерением и исполнением не было ничего, разрыв там, где должно было быть подчинение тела, и этот разрыв увеличивался.
Она подумала: - Это что-то новенькое.
И еще: - Это не то же самое, что два до этого.
И тут она поняла с ясностью, которая сама по себе была ужасающей: - Я не смогу справиться с этим в одиночку.
Вода в ванне все еще набиралась. Комнату начал заполнять пар. Она повернула голову и посмотрела на телефон, который взяла с собой в ванную - какой-то инстинкт, какая-то подготовка, какая-то часть ее, которая знала, - и долго смотрела на него, пока комната сжималась вокруг нее, а ее сердце продолжало пугающе неровно биться.
Она не могла позвонить Саре. Она не могла позвонить Дэниелу. Она не могла позвонить Маркусу. Она не могла позвонить своей матери, не после того телефонного звонка, не после того, как в комнате все еще звучали слова Патриции. Она не могла позвонить Энн и сказать, что лежит на полу в ванной и не может дышать после того, как провела целый день в том виде, как только проснулась.
Она перерезала все мосты, или ее мосты были перерезаны за нее, что было равносильно одному и тому же.
Она вызвала скорую помощь.
Она не могла внятно говорить, когда ей ответили. Она называла адрес по слогам, между вдохами, которые на самом деле не были вдохами. Она сказала, что не может дышать, что у нее болит сердце, и снова назвала адрес, а потом положила телефон на кафель рядом с собой, легла на бок, прижавшись щекой к холодному полу, закрыла глаза и стала ждать.
Вода в ванне продолжала литься. Пар становился все гуще. За окном январский полдень делал то, что обычно делают январские вечера, - методично отводил свой свет, как это свойственно сезону, который четко обозначил свои намерения и не заинтересован в их смягчении.
Она лежала на кафеле и чувствовала, как ее сердце совершает свою пугающую работу, вдыхала те небольшие количества, которые
Роль. Акт четвертый.