кого я встречала за долгое время. Ты дала ему опыт, полагаясь на его собственные силы, чего, я думаю, ты не хотела. Я также не думаю, что ты заслуживаешь похвалы за это, - Она замолчала. - В данный момент я не могу сказать того же о тебе. Я пока не знаю, как это на тебя влияет. Думаю, мы это выясним.
— Мам, мне нужно...
— Я знаю, что тебе нужно. Сначала мне самой нужно немного времени. Я позвоню тебе через несколько дней. Пауза, более короткая, чем предыдущие, и когда она заговорила снова, в ее голосе не было ни гнева, ни самообладания, но было что-то более взрослое и спокойное, чем то и другое, - Мне также нужно подумать о том, где я ошиблась. Потому что где-то я ошибалась. И я хотела бы понять, где именно, прежде чем говорить с тобой.
И затем, с точностью, которая сама по себе была жестокой: - С днем рождения, моя дорогая. Мне жаль, что это произошло сегодня. Мне еще больше жаль, что ты сама выбрала такой путь.
Она повесила трубку.
Клэр села на диван после звонка матери и долго не двигалась.
Послеполуденный свет вокруг нее изменился - январский свет, слабый и бесцельный, медленно растекался по полу, как это бывает в зимние послеполуденные часы, - свет, которому неоткуда взяться. Она смотрела, как он движется, и ни о чем не думала, по крайней мере, пыталась ни о чем не думать, что было невозможно, потому что разум в критическом состоянии не способен на милосердие пустоты. Он дает тебе все и сразу, с всеобъемлющей щедростью катастрофы.
Она думала о их первой квартире, в которой они поселились на четвертый год их отношений, - такой маленькой, что они смеялись над этим, с окном на кухне, выходящим на кирпичную стену, которую они оба считали очаровательной, потому что им было по двадцать восемь лет, и они любили друг друга, и кирпичная стена была такой маленькой, что они смеялись над ней. Было очаровательно, когда человек рядом с тобой делал комнату просторнее. Она подумала о Дэниеле, который на этой кухне готовил изысканные ужины на абсурдно маленьком пространстве, сверялся с кулинарными книгами, которые он брал в библиотеке, дарил ей блюда, на приготовление которых он тратил весь воскресный день, с довольной серьезностью человека, который серьезно относится к самым маленьким удовольствиям. Она подумала о том, как любила его тогда - просто, безотчетно, любовью того, кто еще не знает, что любовь можно принимать как должное, и еще не начал ее принимать.
Она задумалась о том, когда именно все изменилось, и не смогла определить точный момент, что уже само по себе было своего рода приговором. Не было ни одного инцидента, ни одного разрыва, ни одного дня, когда она посмотрела бы на Дэниела и решила, что он недостаточен. Было только долгое, медленное, незаметное движение человека, у которого есть все, что ему нужно, и который, сам того не замечая, начинает нуждаться в чувстве желания взамен. Маркус догадался об этом – ожидание живости: желание, погоня, яркая нереальность чего-то скрытого. Теперь она поняла с ясностью, доступной только на развалинах чего-то, что она ошибочно приняла чувство желания за саму вещь. Она перепутала ощущение сокрытия с чем-то подлинным, променяла реальную, прочную и вполне достаточную вещь, которой обладала, на ощущение обладания чем-то запретным, и делала это с такой непоколебимой убежденностью, что за четырнадцать месяцев ни разу не остановилась, чтобы усомниться в этой сделке.
***
Третий приступ паники случился в четыре часа дня, когда она пыталась наполнить ванну.
Катя-1. Ненасытная ночь