низком уровне бдительности, обращая внимание на ранние признаки, легкое изменение собственного дыхания, особое беспокойство, предшествующее приступу, чтобы она могла, извинившись, удалиться в туалет, сесть на пол кабинки и подышать там с той мрачной уверенностью, которую она вырабатывала с января. Она стала, сама того не желая, экспертом в управлении тем, чего нельзя было предотвратить.
Она боялась внешнего мира меньше, чем самой себя. Что сделали эти нападения - их реальный ущерб, помимо физического, - так это заставили ее усомниться в собственной стабильности. В то или иное утро она не знала, будет ли этот день таким, каким она сможет его пережить, или же он закончится неудачей. Она все равно делала это. Она шла куда нужно, потому что не идти было худшим вариантом, потому что квартира с пионами, которые давно засохли и были убраны в компост, и брелок с компасом - она сохранила его, не вдаваясь в подробности, почему-то не была тем местом, где она могла бы оставаться бесконечно, не потеряв чего-то еще, чего она не могла позволить себе потерять.
Сара и Майкл провели три недели в трудной ситуации, когда откровенные разговоры слишком долго откладывались. Это оказалось сложнее, чем Сара ожидала, и более полезным, чем она опасалась. Майклу потребовались честность, время и наглядные доказательства изменения курса. Она обеспечивала все это, не совсем безупречно и последовательно, что было именно тем, о чем он просил и что она была ему должна. В том кратком, вежливом разговоре по телефону восемнадцатого числа она сказала, что позвонит Клэр, и она была женщиной, которая сделала то, что сказала, и поэтому позвонила в феврале.
Клэр ответила.
— Как дела? - спросила Сара. Это был не совсем вопрос. Это была осторожная формулировка человека, который не уверен, какой ответ он готов получить.
— Справляюсь, - сказала Клэр. – А ты?
— То же самое, - Пауза. - Майкл и я... мы работаем над этим. Это тяжело.
— Понимаю. Мне жаль.
Еще одна пауза, более долгая: - Клэр, я... - Она замолчала. Начала по-другому. - Я подумала о том, что мне следовало сказать. Когда ты сказала мне. В самом начале.
— Не надо.
— Но мне нужно...
— Сара, - ее голос был очень тихим. - Это ничего бы не изменило. Я бы не стала слушать. Ты это знаешь. (Она действительно это знала. Это знание само по себе было весомым). - К тому времени, когда я тебе рассказала, я уже не была прежней. Я просто еще не знала об этом.
Повисшее между ними молчание напоминало что-то, что когда-то было теплым, а теперь стало чем-то другим - не совсем холодным, но в корне изменившимся, веществом, превращенным теплом в другую субстанцию. Некоторое время они оба молчали.
— Тебе помогают? - наконец спросила Сара.
— Да.
— Хорошо, - еще одна пауза. - Я думаю о тебе.
— Я тоже думаю о тебе, - она ответила искренне. Вот что странно - она все еще говорила искренне. Дружба была настоящей. Ущерб дружбе был реальным. Обе вещи были правдой одновременно, и между ними не было решения, только сосуществование того, что было, и того, что стало: - Береги себя, Сара.
— Ты тоже.
Они повесили трубки. Это был их последний разговор за долгое время.
***
Энн приехала из Бостона на выходные, как и обещала.
Она приехала в пятницу вечером с сумкой и бутылкой вина и с особой готовностью человека, который тщательно обдумал, что собирается сделать. Она не относилась к Клэр как к инвалиду и не обращалась с ней как с исповедующейся. Она приготовила ужин, и они съели его, запивая вином, и
Странная любовь... 3