том, что была той, от кого тебе приходилось скрывать свою боль, потому что ты знал, что я не уделяю ей достаточно внимания, чтобы заметить".
Это письмо она хранила в своих черновиках три недели, прежде чем тоже удалить его. Это было честнее, чем в первый раз, но, как она понимала, это также было формой представления - посмотри, как ясно я вижу это сейчас, посмотри, как полно я понимаю. Ему не нужно было знать, что она понимала. Ее понимание оставалось с ней.
Третье, написанное в сентябре, через восемь месяцев после ее дня рождения:
"Мне нечего сказать, что было бы полезно для тебя. Мне есть что сказать, что было бы полезно для меня, но я пытаюсь перестать делать то, что полезно для меня за счет других людей, и я думаю, что это было бы именно так. Так что это я тоже не отправлю. Мне просто нужно было это написать".
Она прочитала его один раз и закрыла, не удалив. Оно оставалось в ее черновиках неотправленным до конца года, а затем, в какой-то момент, который она не могла точно определить, перестало иметь значение в том смысле, в каком оно имело этот смысл раньше. Она не удалила его. Она перестала его читать. Это было самое близкое к разрешению, что она нашла.
***
Энн пришла на ужин в четверг вечером в октябре - пятого по счету с тех пор, как все произошло, - календарное совпадение, которое Клэр больше не рассматривала как событие, но еще не перестала замечать. Они вместе готовили на кухне в Бикон-Хилл, открывали вино и говорили о работе Энн и ее мужа, а также о книге, которую Клэр редактировала и которая казалась ей по-настоящему увлекательной, и вечер получился особенным, как у двух сестер, которые вместе проходили через что-то трудное и, не объявляя об этом, прибыли в место, которое уже не то, чем было раньше, но действительно оставалось чем-то особенным.
В какой-то момент, после ужина, когда с посудой было покончено, они сели за стол, допивая вино, и Энн спросила: - Ты счастлива?
Клэр обдумала вопрос со всей серьезностью, которой он заслуживал.
— Я добиваюсь этого, - сказала она. – Думаю, что где-то на подходе.
Энн кивнула: - Это честно.
— Я пытаюсь, - сказала Клэр. - Это главное, какой я пытаюсь быть.
Они немного помолчали, обдумывая это.
— У него все хорошо, - наконец сказала Энн. Она не сказала, кто именно. В этом не было необходимости.
— Я знаю, - сказала Клэр. - И рада, - это тоже было искренне, с простотой того, что было правдой достаточно долго, чтобы перестать требовать усилий. - Он заслужил это.
За окном "Бикон-Хилл" октябрьским вечером был Бостон, его улицы были полны студентов, семейных пар и людей, выгуливающих собак в особых новоанглийских сумерках, которые пахнут листьями и чем-то более древним, чем листья. Она находилась в нем и ощущала его обыденность, и находила эту обыденность достаточной - более чем достаточной. После всего, что произошло в погоне за чем-то большим, чем просто обыденность, она обнаружила, что обыденность, если честно, сама по себе является необычной.
До конца года у нее будет еще один приступ паники. Она уже знала это, как знаешь некоторые вещи о своей собственной погоде. Но она также знала, что это пройдет, и что в наступившей тишине она найдет, в чем быть честной. Теперь все было устроено именно так. Она перестала сопротивляться этому. В некоторых ситуациях она была даже благодарна за это - за то, что тело упорно отказывалось отпускать ее с крючка, за то, что оно настаивало
День рождения жены.