семья. Мы выдержим. А пока... давай любить друг друга ещё жарче. Чтобы ему там, за решёткой, было легче знать, что мы здесь — вместе.
Я обнимал их обеих, целовал в мокрые виски и думал: да, мы выдержим. Семья наша стала меньше, но крепче. Боль утраты только сделала нашу любовь честнее. Мы продолжали жить — с детьми, с работой, с ночными стонами в спальне. Я всё так же мыл Юленьку, глядя на то самое родимое пятнышко, и улыбался сквозь грусть. Юрчик был частью нас. И даже за решёткой он оставался нашим.
А мы — его. Навсегда.
Я лежал с ней в нашей спальне поздно вечером, когда дети уже спали, а Лариса Ивановна ушла к себе в комнату. Светлана прижалась ко мне всем своим горячим, мягким телом — большая грудь прижималась к моей груди, длинная русая коса разметалась по подушке, а её рука нервно гладила меня по животу. Она молчала долго, но я чувствовал: что-то гложет её. Наконец она подняла на меня свои зелёные глаза и прошептала:
— Толя... мы совсем забыли про папу. Про Константина Петровича.
Я кивнул. Действительно, после ареста Юрчика мы как-то вытеснили его из головы. Он жил в соседнем доме, работал на лесопилке, приезжал иногда к внукам, но всегда держался в стороне — молча, по-мужски. А в тот день, когда Юрчика уже увезли, он нашёл момент и поговорил со Светланой наедине. Она рассказала мне всё потом, слово в слово, дрожащим голосом, но с каким-то странным блеском в глазах.
Они сидели в старой бане за домом — там, где никто не мог услышать. Константин Петрович, которому было всего сорок девять, выглядел крепко: широкоплечий, с сильными руками, ещё полный сил. Он обнял дочь, погладил по голове и тихо сказал:
— Светочка, доченька... я знаю, как тебе тяжело. Юрчик для тебя был не просто другом. Он был твоим замечательным любовником. Таким, который умел тебя по-настоящему удовлетворить. Я переживал за тебя. Как ты теперь без такого большого, толстого хуя, который тебя разрывал и заставлял кричать? И за Толю твоего тоже переживаю. Ему одному теперь справляться и с тобой, такой горячей, и с твоей мамой, которая ещё та ебливка... Трудно мужику.
Светлана сидела, опустив глаза, а он продолжил — доверительно, почти шёпотом:
— А ещё я должен тебе сказать правду. Мама Юрчика, Елена Михайловна, была когда-то влюблена в меня по уши. Мы встречались тайком. И я зачал ей ребёнка. Это был наш Юрчик. Твой кровный брат, Света. Кровный, но всё равно — брат.
Светлана замерла. Голова у неё пошла кругом. Она еблась со своим кровным братом целых три года? Тот огромный, венозный член, который она так любила принимать в себя, в рот, в попку... был членом её брата?
Константин Петрович увидел, как она побледнела, и мягко взял её за руку.
— Теперь, когда его нет... ничто не мешает тебе трахаться с другим родным по крови человеком... Со мной. Я твой отец, но я мужчина. И у меня такая же большая елда, как у него. Даже чуть толще.
Он спокойно расстегнул ширинку, выпростал свой член и положил её ладонь прямо на него. Светлана ахнула. Член был действительно огромный — тяжёлый, горячий, с толстой лиловой головкой, почти такой же, как у Юрчика. Он медленно наливался в её пальцах, становясь твёрдым, как камень. Она не убрала руку. Мысли в её голове кружились вихрем: «Я три года ебалась со своим братом... а теперь папа предлагает мне... себя? Своего отца? Того, кто меня родил и вырастил... и с таким же монстром
Кто в кого вошёл? Часть 1-ая: Моё вхождение в пару Айгуль-Виталька.