хуе. Семья наша снова становилась полной. Ещё ближе. Ещё горячее. И я знал: скоро мы будем любить друг друга все вместе. Без границ. Без тайн.
Когда Светлана вернулась от отца поздно ночью, она не пошла сразу ко мне в спальню. Она разбудила мать — Ларису Ивановну — и они пошли на кухню. Я оставался в спальне, но дверь была приоткрыта, и я слышал каждое слово. Светлана рассказывала всё: как отец обнимал её, как вылизывал, как входил в неё своим огромным членом и как она кончала снова и снова. Голос дочери дрожал от волнения.
Лариса Ивановна слушала молча. А потом вдруг обняла Светлану крепко-крепко, прижала к своей большой груди и начала целовать — в губы, в щёки, в шею. Её руки скользили по спине дочери, гладили высокий крутой зад, мяли тяжёлую грудь.
— Молодец моя девочка... — шептала она хрипло, целуя Светлану всё жарче. — Какая ты у меня умница. Своей любовью к отцу ты воссоединяешь всю нашу семью. Я так горжусь тобой. Теперь мы снова будем вместе. Как одна плоть.
Они целовались уже по-настоящему — глубоко, с языками, как любовницы. Лариса Ивановна гладила дочь между ног, а Светлана стонала ей в рот. Я смотрел из коридора и чувствовал, как у меня встаёт.
Назавтра вечером Константин Петрович пришёл сам. Без звонка, без предупреждения. Вошёл в дом как долгожданный член семьи. Лариса Ивановна сразу подошла к нему — в одном тонком шёлковом халатике, который едва прикрывал её роскошное тело. Она обняла мужа, плотно прижалась всем своим пышным телом — огромной грудью пятого размера, мягким животом.
— Костя..., — прошептала она.
Он обхватил её сильными руками, уткнулся лицом в её шею и начал говорить — низко, виновато:
— Прости меня, Лариса... Столько лет я был в стороне. Не участвовал в вашей жизни. Не поддерживал тебя и нашу девочку. Прости, родная.
Лариса Ивановна не дала ему договорить. Она поцеловала его — жадно, страстно, как в первые годы их брака. Потом медленно опустилась на колени прямо посреди зала. Тонкими пальцами расстегнула ему ремень, вытащила его тяжёлый, уже налившийся член. Он был огромен — толстый, венозный, с большой пунцовой головкой, точно такой же, как у Юрчика, но ещё более зрелый, мощный.
— Родной... любимый... — ворковала она, целуя головку, облизывая её языком. — Как я соскучилась по тебе...
Она взяла его в рот — глубоко, жадно, заглатывая почти до самых яиц. Губы её растягивались, слюни текли по подбородку, а она стонала, глядя мужу в глаза. Константин Петрович рычал, держа её за косу, и медленно трахал её в рот.
Я и Светлана стояли в дверях и смотрели во все глаза. Сердце у меня колотилось, как бешеное. Светлана дрожала рядом, её рука сжала мою ладонь.
Константин Петрович не выдержал. Он поднял Ларису Ивановну, развернул её и поставил раком прямо на ковре. Тонкий халатик задрался на поясницу, открыв её огромный, сочный зад и уже мокрую, блестящую пизду с крупными половыми губами. Он вошёл в неё одним мощным толчком — по самые яйца. Лариса Ивановна закричала от удовольствия:
— Даааа... Костя... еби меня... как раньше...
Он начал сношать её жёстко, глубоко, шлёпая бёдрами по её мясистому заду. Каждый толчок заставлял её большую грудь раскачиваться, а она выгибалась и кричала, не стесняясь.
Светлана не выдержала. Она присела рядом с ними на корточки, трясущимися руками обняла родных любовников — одну руку положила на спину отца, другую — на бедро матери. Она гладила их, целовала плечо Константина Петровича, шептала:
— Папа... мама... я так вас люблю... трахай её сильнее, папочка...
Голод в пути