кусаю губу — до боли, до вкуса крови. Но рука уже скользит вниз, под одеяло, под пояс штанов. Пальцы обхватывают ствол, и я вздрагиваю от собственной горячей кожи. Я представляю, что это не моя рука — а чья-то ещё. Маленькая ладонь Насти с острыми костяшками. Или мягкие пальцы матери — те, что она клала на моё плечо, когда успокаивала.
Я двигаю рукой медленно, стараясь не шуметь. Простыня чуть шуршит под одеялом. В тишине комнаты каждый звук — как выстрел. Но Настя дышит ровно, мерно, и я позволяю себе чуть ускориться.
Я представляю Настю сверху — её маленькое тело на моём, её тонкие ноги по бокам от моих бёдер, её лицо надо мной, озорное, с прикушенной губой. Я представляю, как она насаживается на мой член, как её глаза расширяются от ощущения, как она начинает двигаться — сначала медленно, потом быстрее. Её маленькая грудь подпрыгивает, её короткие волосы прилипают ко лбу, и она шепчет моё имя — «Коля, Коля, Коля...»
Потом образ меняется. Теперь сверху — мать. Её длинные светлые волосы рассыпаются по моей груди, щекочут кожу. Она смотрит на меня сверху вниз, и в её голубых глазах — нежность пополам с чем-то тёмным, животным. Она опускается на меня медленно, с чувством, и её пышная грудь касается моего лица. Я беру сосок в рот, и она стонет — низко, гортанно, так, как никогда не стонала в реальности.
Моя рука двигается быстрее. Член скользит в кулаке, уже влажный от смазки — когда я успел? Я прикусываю подушку, чтобы не застонать. В голове — каша из Настиных острых коленок, материнских волос, чужих взглядов, что раздевали их сегодня, и моей собственной ярости, смешанной с похотью.
Я представляю, как мать и Настя вдвоём касаются меня. Как их руки сплетаются на моём члене — одна узкая и прохладная, другая мягкая и горячая. Как они смотрят друг на друга поверх моего тела и улыбаются — заговорщически, по-женски. И я срываюсь.
Оргазм накрывает резко, как удар под дых. Я изливаюсь в собственную ладонь, чувствуя, как сперма течёт между пальцами, тёплая и липкая. Весь мой запас накопившегося за день напряжения выходит толчками, и я зарываюсь лицом в подушку, чтобы не выдать себя ни звуком.
Пять секунд. Десять. Я дышу тяжело, уткнувшись в ткань. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь этаж. Но Настя всё так же дышит ровно — спит.
Стыд накрывает следом. Не сразу — сначала пустота и облегчение, а потом уже он, липкий и противный. Я только что дрочил, представляя свою мать и лучшую подругу, лёжа в метре от спящей Насти. Если бы она проснулась... если бы увидела...
Я вытираю руку о край простыни — завтра придётся придумать, как её постирать. Поворачиваюсь на спину и смотрю в темноту. Глаза постепенно привыкают, и я различаю силуэт Насти на соседнем топчане — маленький холмик под одеялом, взлохмаченная макушка на подушке.
«Ты жалок», — говорю я себе мысленно. Но где-то глубоко, под слоем стыда, всё ещё тлеет уголёк возбуждения. Потому что это было не просто фантазией. Это было обещанием. Там, в этом мире, где все границы размыты, а тела — всего лишь аватары, я мог бы... если бы хватило смелости...
Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. Новые бои. Новые уровни. И новые взгляды, которые я буду ловить — на матери, на Насте, на мне. И я ничего не смогу с этим сделать.
Пока.
Утро приходит серым светом из окна. Я просыпаюсь от звука — Настя уже ворочается на своём топчане, потягиваясь
Лишение моей девственности