разорвана спереди, и пышная грудь вывалилась наружу — белая, с крупными розовыми сосками, которые сжались от страха и холода. Гриша держал её за волосы, заставляя смотреть вверх, на него.
— Жрица, значит, — он провёл пальцем по её щеке. — Святая дева. Интересно, как святая дева сосёт член?
— Я не буду, — мать стиснула зубы. — Лучше убей.
— Убить? — он рассмеялся. — Зачем? Ты же хилер. Ты нас лечить будешь. Добровольно или нет — не важно. А пока... просто развлекись.
Он расстегнул штаны и вытащил член. Толстый, изогнутый влево, с набухшими венами. Головка была влажной, от него пахло потом и кислым. Он поднёс его к губам матери, и она отвернулась.
— Смотри на меня! — он ударил её по лицу. Голова дёрнулась, на щеке остался красный след.
— Мам... — прохрипел я.
Она не слышала. Или делала вид, что не слышит. Её глаза были закрыты, губы сжаты в тонкую линию. Тогда Гриша схватил её за челюсть и надавил пальцами на щёки, заставляя открыть рот.
— Соси, — сказал он и вогнал член внутрь.
Мать задохнулась. Её горло сжалось вокруг его плоти, но он не остановился — продолжал толкать глубже, пока её нос не уткнулся в его лобок. Он держал её так, неподвижно, и я видел, как её тело содрогается, пытаясь подавить рвотный рефлекс.
— Хорошая девочка, — он начал двигаться — медленно, с оттяжкой, смакуя каждое движение. — Глубже. Ещё глубже.
Член скользил в её горле с мокрым чавкающим звуком. Слюна текла по подбородку матери, капала на её голую грудь. Её руки, всё ещё свободные, вцепились в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее. Он наматывал её светлые волосы на кулак и толкался всё быстрее.
Рядом со мной сидела Настя. Её туника была разорвана, короткие волосы растрёпаны. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, и в этих глазах был ужас пополам с чем-то, чего я не мог понять. Её дыхание было частым, мелким. Грудь — маленькая, с острыми сосками — вздымалась и опускалась.
— Настя... — я попытался доползти до неё, но связанные руки не давали опереться.
Она повернулась ко мне и вдруг прошептала:
— Коль, ты как? Ты цел?
Спрашивает, цел ли я, когда её саму только что чуть не изнасиловали. Ирония. Блядская ирония этого мира.
— Нормально, — я выдавил улыбку. — Жить буду. А ты?
— Я... — она замолчала, потому что один из бандитов схватил её за плечо и потянул вверх.
— Эй, мелкая, иди сюда. Пора и тебе поработать.
Это был тощий. Тот самый, с луком. Он уже расстегнул штаны и теперь держал в руке свой член — длинный, тонкий, с острой головкой. Он не был таким массивным, как у Гриши, но выглядел даже более угрожающе — как змея.
— Отпусти её! — я дёрнулся, но верёвки впились в запястья, причиняя боль.
— Заткнись, — тощий даже не посмотрел на меня. Он поставил Настю на колени перед собой и надавил на её плечи. — Рот открой.
Настя подняла на него глаза. Карие, заплаканные, но вдруг в них мелькнула злость.
— Отсосёшь сам, — сказала она. — Своему дружку. Если дотянешься.
Тощий ударил её. Звук пощёчины эхом разнёсся по залу. Голова Насти дёрнулась, на щеке расцвёл красный след. Но она не заплакала. Она снова посмотрела на него и усмехнулась.
— Слабенько.
Он замахнулся снова, но его перехватил Гриша, не вынимая члена изо рта матери.
— Погоди, — сказал он, тяжело дыша. — Я знаю, как сломать таких борзых.
Он вытащил член — с влажным хлопком, оставляя на губах матери нити слюны.
Загадочный Нехнакомец