на рыжего — прямо, смело, как смотрела на Вернера в последнюю минуту.
— Мы остаёмся, — говорит она. — И точка.
Рыжий смотрит на них. Потом кивает — медленно, устало.
— Ладно. Оставайтесь. Наш фельдшер в прошлом месяце погиб — в засаде. Помощники нужны. А насчёт остального... — он замолкает, смотрит в костёр. — Разберёмся как-нибудь.
Татьяна кивает. Садится на траву рядом с костром. Варя садится рядом, прижимается к маминому плечу.
Где-то в лесу поют птицы. Солнце стоит высоко, августовское, тёплое. И первый день свободы — он пахнет дымом, лесом и слезами, которые наконец-то высохли.
Где-то в лесу поют птицы. Солнце стоит высоко, августовское, тёплое. И первый день свободы — он пахнет дымом, лесом и слезами, которые наконец-то высохли.
Татьяна поднимается первой. Отряхивает юбку, поправляет косынку — машинально, привычным жестом, которым она поправляла её сотни раз в медпункте. Пальцы дрожат, но она улыбается. Смотрит на Варю — дочь сидит на траве, запрокинув голову к солнцу, закрыв глаза, и улыбается тоже.
— Варька, — говорит Татьяна. Голос хриплый, но в нём просыпается что-то старое, забытое — та звонкость, которая была до войны. — Вставай, соня. Надо хоть умыться, а то на нас мужики смотрят как на чучел.
Варя открывает глаза. Смотрит на мать — и вдруг фыркает. Смеётся. Настоящим, звонким смехом, от которого у Татьяны сжимается сердце.
— Мам, у тебя косынка набекрень. И щека в саже. Ты как трубочист после пожара.
— А ты — как воробей, которого кот трепал, — отвечает Татьяна и протягивает руку. — Пошли.
Варя хватается за мамину ладонь, встаёт, морщится — запястье ноет, перевязанное грязной тряпкой, но она не жалуется. Только кусает губу и отводит глаза.
— Давай перевяжу, — говорит Татьяна тихо. — Надо нормально сделать, а то срастётся криво.
— Успеется, — Варя машет здоровой рукой. — Сначала умыться. Я вся липкая, как будто в смоле вывалялась.
Они идут к ручью, который журчит где-то за кустами орешника. Партизаны провожают их взглядами — кто-то отводит глаза, кто-то, наоборот, смотрит открыто, с интересом. Рыжий командир сидит у костра, крутит в руках немецкий нож, смотрит в огонь и молчит.
Вода в ручье холодная, прозрачная, пахнет тиной и мятой. Татьяна садится на корточки, зачерпывает горстью — плещет в лицо, трёт щёки, шею. Вода стекает за воротник, холодная, живая, и она чувствует, как вместе с грязью смывается что-то ещё — тяжесть, страх, липкий ужас последних дней.
Варя раздевается до пояса — сбрасывает отцовскую рубашку, остаётся в одной нижней сорочке, которая когда-то была белой, а теперь серая от пота и пыли. Встаёт на колени у ручья, наклоняется, окунает голову в воду. Трёт волосы пальцами, смывает пот, смывает запах чужого тела, который всё ещё въелся в кожу.
Татьяна смотрит на дочь — на её худые лопатки, на синяки на плечах, на ссадину на ключице. У Вари тонкая, гибкаяспина, как у тростинки, и Татьяна видит, как дрожат её позвонки, когда она трёт затылок.
— Дай помогу, — говорит Татьяна и подходит ближе.
Она берёт горсть воды, льёт Варе на шею, растирает плечи — медленно, осторожно, будто боится причинить боль. Варя замирает, закрывает глаза. Под мамиными пальцами её кожа покрывается мурашками.
— Мам, — шепчет Варя. — Я думала, мы не выживем.
— Я тоже, — отвечает Татьяна и гладит её по голове, по мокрым коротким волосам. — Но мы здесь. Мы живые. И мы свободны.
Варя поворачивается, смотрит на мать снизу вверх. Глаза блестят — от воды или от слёз, непонятно.
— Я хочу жить, — говорит она вдруг. Громко, твёрдо. — По-настоящему жить. Не
В Египте