свою работу и хочет, чтобы она была сделана хорошо. — Смотри на меня, когда кончишь. Я хочу видеть твои глаза.
И она смотрела — смотрела на него, чувствуя, как его толчки становятся глубже, как его пальцы нажимают сильнее, как внутри неё нарастает напряжение, которое невозможно остановить, и когда оргазм накрыл её — внезапный, яркий, пронзительный, — она закричала, не в силах сдержать этот крик, и её тело выгнулось, сжимаясь вокруг его члена, и он застонал, кончая в неё, и они лежали так несколько мгновений, соединённые общим наслаждением, которое было слаще и горче любой боли.
Когда он вышел из неё, Варя отвернулась к стене, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях, которые она больше не пыталась сдерживать, и Татьяна, через пространство между нарами, протянула руку, коснулась её мокрой щеки, и Варя прижалась к её ладони, как котёнок, ища тепло, которое было единственным якорем в этом аду.
— Я здесь, мам, — прошептала Варя, теми же словами, что и прошлой ночью, и Татьяна сжала её пальцы в ответ, чувствуя, как её собственная душа разрывается на куски, которые она собирала по крупицам, чтобы не дать им увидеть, как они сломали её окончательно.
Очередь дошла до Елены — её взял Петрович, и он был с ней нежен, методичен, как сапожник, подгоняющий колодку, и Елена не сопротивлялась, не стонала, она лежала неподвижно, глядя в потолок, и только когда его пальцы нашли её клитор, и он начал надавливать на него ритмично, она вздрогнула, и из её горла вырвался звук — не стон, а всхлип, похожий на скул раненой собаки, и Татьяна увидела, как слёзы текут по её лицу, смешиваясь с потом, и она поняла, что Елена тоже кончает — не от удовольствия, а от отчаяния, потому что её тело, привыкшее к ласке мужа, не умело различать любовь и насилие, и реагировало одинаково на любое проникновение.
— Молодец, баба, — сказал Петрович, выходя из неё, и его голос звучал удовлетворённо, как у учителя, который похвалил ученика. — Чувствуется, что ты мужа имела. Тело помнит, как надо. Ещё пару дней — и ты будешь лучшей в отряде.
Елена не ответила — она лежала, уставившись в потолок, и её губы шевелились, беззвучно повторяя что-то — может быть, молитву, может быть, имя мужа, которого она потеряла, и Татьяна смотрела на неё и чувствовала, что внутри неё, где-то в самой глубине, зарождается что-то — может быть, ненависть, может быть, жажда мести, может быть, просто отчаянное желание выжить, чтобы потом, когда-нибудь, когда война закончится, вспомнить эту ночь и выжить её из своей памяти, как занозу, заражённую гноем.
Ночь продолжалась — мужчины сменяли друг друга, и теперь каждый из них старался довести женщину до оргазма, пальцами, языком, членом, и Татьяна кончала снова и снова, каждые полчаса, каждый час, и её тело, измученное и обессиленное, уже не сопротивлялось, а покорно откликалось на каждое прикосновение, каждый толчок, каждое движение языка, и она ненавидела себя за это предательство, за то, что её крики удовольствия смешивались с криками боли Вари, с всхлипами Елены, и этот какофония страстей заглушала голос разума, наполняя землянку запахом пота, спермы и крови.
Где-то за стенами, сквозь стоны и крики, она услышала крик ночной птицы — тот же резкий, пронзительный звук, который она слышала прошлой ночью, и этот крик напомнил ей о том, что лес жив, что мир существует за пределами этого ада, и что где-то там, в темноте, Рыжий, может быть, идёт к ним, но каждый час, каждая минута, каждая
Секс с новым знакомым