в этом унижении, за то, что её клитор набухал под его пальцами, и волны тепла начинали разбегаться по животу, концентрируясь внизу, обещая разрядку, которую она не хотела, но которой не могла избежать.
— Вот так, вот так, — бормотал Петрович, чувствуя, как она становится влажной, и его пальцы ускорились, нажимая на клитор круговыми движениями, и Татьяна почувствовала, как дыхание сбивается, как мышцы живота начинают сокращаться в ритме, который она не контролировала, и она зажмурилась, пытаясь уйти в то самое море, о котором говорила Варе, но море не шло — вместо этого перед глазами всплывали лица насильников, запах пота и махорки, звуки влажных, хлюпающих движений пальцев, которые входили и выходили из неё, и она чувствовала, как оргазм поднимается, как волна, которую невозможно остановить, и она закричала — не от удовольствия, а от отчаяния, от ненависти к себе и к этому человеку, который не прекращал своих движений, пока волна не накрыла её, разрывая изнутри, и её тело выгнулось дугой, и она услышала свой собственный стон — хриплый, сдавленный, полный стыда, — и Петрович удовлетворённо хмыкнул, убирая мокрые пальцы.
— Видали? — сказал он, обращаясь к остальным, и в его голосе звучала гордость изобретателя, который доказал свою теорию. — Кончила, как миленькая. А вы говорили — мёртвая. Живая баба, просто разбудить надо было.
Мужики засмеялись, и Татьяна лежала, сжимаясь в комок, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и она ненавидела себя за этот оргазм, за то, что её тело предало её, за то, что она не смогла сдержаться, за то, что дала им то, чего они хотели, — подтверждение того, что она вещь, которую можно заставить чувствовать удовольствие, даже если она этого не хочет.
— А теперь следующая, — сказал Петрович, и его взгляд упал на Варю, которая лежала на соседних нарах, сжимаясь в комок, с лицом белым, как полотно, и её глаза, огромные и тёмные, смотрели на мать с ужасом, потому что она видела, как Татьяна кончила, и понимала, что теперь её очередь, и что её тело сделает то же самое, независимо от её желания.
К Варе подошёл молодой парень, тот самый, с белыми волосами и пустыми голубыми глазами, который уже брал её предыдущей ночью. Он не стал ждать, не стал ласкать — он сразу раздвинул её ноги, встал на колени между ними, и его член, твёрдый и влажный, упёрся в её вход, и он вошёл резко, одним толчком, и Варя вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу, и её глаза наполнились слезами, которые она сдерживала из последних сил.
Но на этот раз он не торопился кончать — он двигался медленно, ритмично, и его рука скользнула между их телами, находя её клитор, и он массировал его пальцами в такт толчкам, и Варя застонала — против своей воли, потому что её тело, молодое и полное сил, откликалось на стимуляцию, несмотря на боль, несмотря на отвращение, несмотря на то, что она хотела провалиться сквозь землю, только бы не чувствовать этого нарастающего давления внизу живота, этой влажности, которая делала его движения скользкими и лёгкими, и она слышала влажные, хлюпающие звуки, которые издавало её собственное тело, и это было невыносимо — знать, что её тело наслаждается тем, что её душа ненавидит.
— Смотри на меня, — прошептал молодой парень, и его голос прозвучал почти нежно, и Варя подняла на него глаза — пустые, синие, как зимнее небо, — и в этом взгляде она увидела не злость, не жестокость, а странное удовлетворение человека, который делает
Не стреляй. Часть 2. (8 из 21). Леша, Катя