её запах — смесь пота, дыма и леса — окружают её, и это было так знакомо, так по-домашнему, что на мгновение она забыла, где они, забыла, что вокруг война, что они в лесу, что их преследуют, — просто стояла и перевязывала дочь, как делала это сотни раз раньше, у себя дома, в светлой горнице, где пахло выпечкой и ромашкой.
— Мам, — сказала Варя тихо, и её голос прервал это видение, вернул Татьяну в реальность, — а что будет с нами дальше?
Татьяна замерла, не убирая рук от повязки, и подняла глаза на дочь. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и невысказанный, но Варя задала его вслух, и теперь нужно было ответить. Татьяна посмотрела на верхушки сосен, на небо, которое наливалось голубизной, на облака, плывущие куда-то на восток, и почувствовала, как внутри неё поднимается ответ — не продуманный, не взвешенный, а просто выплывший из глубины, где жила надежда.
— Не знаю, Варь, — сказала она честно, и её голос прозвучал ровно, без дрожи. — Не знаю, что будет завтра, через неделю, через месяц. Я знаю только, что мы вместе, что мы живы и что мы будем бороться. Пока есть силы, пока есть возможность — мы будем бороться. А когда сил не останется... будем драться зубами.
Она улыбнулась, и в этой улыбке была горечь, и вызов, и та самая задорная дерзость, которую она всегда носила в себе и которая помогала ей выживать в самые тёмные времена. Варя смотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то — узнавание, благодарность, может быть, даже гордость, — и она протянула здоровую руку и сжала пальцы матери.
— Ладно, — сказала она. — Тогда идём. Эти болота сами себя не перейдут.
Они стояли так несколько секунд, мать и дочь, держась за руки, и вокруг них кипела жизнь лагеря — люди собирали вещи, проверяли оружие, перекликались короткими, скупыми фразами, и в этом гомоне чувствовалась собранность, готовность к движению, к опасности, к неизвестности. Татьяна сжала пальцы Вари в ответ, отпустила и наклонилась, чтобы поднять свой вещевой мешок — старый, видавший виды, с заплатками на локтях, который она несла ещё из дома, когда они бежали из села.
Из-за поворота тропы, между сосен, вышел Рыжий — его рыжие волосы горели в утреннем свете, на плече висела винтовка, и он нёс в руке какую-то карту, свёрнутую в трубку. Он подошёл к костру, где они стояли, и его взгляд прошёлся по Татьяне, по Варе, по их сжатым рукам, и на его лице мелькнуло одобрение — тёплое, почти отеческое.
— Готовы? — спросил он коротко, и Татьяна кивнула.
— Готовы.
— Тогда выступаем. Петька поведёт авангард, я замыкающим. Ты, — он посмотрел на Варю, — держись в середине колонны, рядом с Еленой. Если что — стреляй без команды.
Варя кивнула, и в её глазах мелькнул тот самый боевой огонёк, который Татьяна видела, когда она вбежала в лагерь с донесением о немецком обозе — гордая, возбуждённая, живая.
— Есть, командир, — сказала она коротко, и в её голосе прозвучала усмешка, но без насмешки, а с уважением, которое она начинала чувствовать к этому рыжему мужчине, который спас их, приютил и дал им новую цель.
Колонна вытянулась — двадцать три человека, включая раненых и женщин, двинулись через лес, цепочкой, друг за другом, бесшумно, как тени. Сосны расступались перед ними, пропуская к болотам, где воздух становился влажным и тяжёлым, пахнущим тиной и гнилью, и где каждый шаг приходилось проверять — не уйдёшь ли в трясину по пояс, не накроет ли
Воспоминания юности - две сестры