ты снова будешь плакать по ночам. Я не выдержу второй раз.
Слёзы, которые Татьяна сдерживала всё утро, хлынули — тёплые, солёные, они потекли по щекам, смешиваясь с болотной водой, и она не вытирала их, позволяя им падать на руки, на мокрую юбку. Она протянула руку и коснулась лица дочери — её щеки, её подбородка, её губ — и почувствовала, как Варя вздрагивает, как она прижимается к её ладони, как котёнок, ищущий тепла.
— Я не знаю, Варь, — сказала Татьяна, и голос её дрожал, срывался, но она не пыталась его контролировать. — Я не знаю, люблю ли я его. Я знаю только, что с ним я чувствую себя... живой. После всего, что было, после того, как меня использовали, как вещь, после того, как я перестала быть собой, — он смотрит на меня, и я вижу в его глазах, что я — человек. Что я — женщина. Что я имею право на счастье, даже если это счастье продлится один день. И я хочу этот день. Я хочу его, Варь. Я хочу чувствовать, что я живу, а не просто выживаю.
Варя смотрела на неё, и слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, и они стояли так, мать и дочь, посреди болота, на маленьком островке сухой земли, и держали друг друга за руки, и мир вокруг них существовал, но как будто бы в другом измерении — далёкий, неважный, ненастоящий.
— Я понимаю, — сказала Варя наконец, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Я не знаю, правильно ли это, но я понимаю. И я буду с тобой, что бы ни случилось. Мы справимся.
Она сжала пальцы матери, и Татьяна сжала её пальцы в ответ, и в этом жесте было обещание — невысказанное, но сильное, как корни этих деревьев, которые держали болото вместе, не давая ему поглотить всё живое.
Солнце поднялось выше, и его лучи скользнули по их лицам, суша слёзы, даря тепло, и где-то над головами снова закричала птица — на этот раз другая, звонкая, с переливами, и в этом крике слышалась радость, чистая и бессмысленная, радость жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Татьяна поднялась, потянула Варю за собой, и они стояли рядом, глядя на болото, на воду, отражающую небо, на камыши, колышущиеся на ветру, и в этом моменте было что-то вечное, что-то, что останется с ними, когда война закончится, когда они состарятся, когда их дети и внуки будут спрашивать, что они пережили в те страшные годы.
— Пора, — раздался голос Рыжего, и Татьяна обернулась, встречая его взгляд, тёплый и ободряющий. — До избушки ещё час. Пошли.
Они двинулись дальше — мать и дочь, плечом к плечу, в колонне партизан, через болота, через лес, через войну, на восток, к свободе, к жизни, к надежде. И каждый шаг был шагом в новое будущее, которое они выстраивали сами, из обломков прошлого, из боли, из слёз, из тех крошечных мгновений счастья, которые война не могла у них отнять.
Они двинулись дальше — мать и дочь, плечом к плечу, в колонне партизан, через болота, через лес, через войну, на восток, к свободе, к жизни, к надежде. И каждый шаг был шагом в новое будущее, которое они выстраивали сами, из обломков прошлого, из боли, из слёз, из тех крошечных мгновений счастья, которые война не могла у них отнять.
Лес вокруг них начал редеть, болотная жижа под ногами становилась всё тверже, и Татьяна почувствовала, как в груди поднимается странное облегчение — смесь усталости
Тренер