несмотря на то, что она не знала, жив ли её муж, несмотря на то, что вокруг была война и каждый день мог стать последним. Но это чувство было здесь, оно было реальным, и она не могла его игнорировать.
Они вышли на сухой островок через полтора часа — небольшой участок твёрдой земли, поросший чахлыми берёзками и кустами ежевики, где можно было перевести дух, отжать одежду и проверить, нет ли раненых. Люди рассыпались по островку, кто-то сел прямо на траву, кто-то прислонился к дереву, и Татьяна, найдя плоский камень у самой воды, опустилась на него, чувствуя, как ноги гудят от усталости. Варя села рядом, стянула сапог, вылила из него воду, и её лицо, мокрое от пота и болотной жижи, было сосредоточенным, почти отрешённым, как у человека, который привык к трудностям и не жаловался на них.
Рыжий подошёл к ним, остановился рядом, и его тень упала на землю, закрыв солнце. Он смотрел на них — на Татьяну, на Варю, — и в его глазах было выражение, которое Татьяна не могла прочитать: смесь одобрения, уважения и чего-то ещё, более тёплого, более личного, от чего у неё перехватывало дыхание.
— Передохнём полчаса, — сказал он, присаживаясь на корточки рядом с ними. — Дальше будет легче — тропа твёрже, выйдем на сухую гряду через километр. Там будет стоянка, старая охотничья избушка, можно будет обсушиться и переночевать.
Он помолчал, провёл рукой по лицу, стирая пот, и его глаза, зелёные с золотыми крапинками, встретились с глазами Татьяны, и на мгновение между ними пробежала искра — невидимая, но ощутимая, как электричество перед грозой.
— Ты как? — спросил он тихо, так, чтобы только она слышала, но Варя, сидящая рядом, всё равно услышала, и Татьяна почувствовала, как дочь напряглась, не поднимая головы, делая вид, что занята сапогом.
— Нормально, — ответила Татьяна, и её голос прозвучал хрипло, устало, но она улыбнулась, и эта улыбка была настоящей. — Ноги мокрые, но это ерунда.
Он кивнул, и его взгляд задержался на её лице — на мокрых волосах, прилипших к вискам, на каплях воды, стекающих по шее за воротник рубашки, на том, как тонкая ткань облепила её грудь, и он отвернулся, словно давая ей пространство, и это было тактично, по-человечески, и Татьяна почувствовала к нему волну благодарности, такой сильной, что на глаза навернулись слёзы, которые она поспешно смахнула, делая вид, что поправляет волосы.
— Мам, — сказала Варя, не поднимая головы, но её голос звучал странно — напряжённо, с какой-то внутренней борьбой, — мам, ты его любишь?
Вопрос прозвучал как выстрел — внезапный, резкий, разрывающий тишину, и Татьяна замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстро, часто, где-то в горле. Она смотрела на Варю, на её макушку, на короткие русые волосы, которые торчали вихрами, и не знала, что ответить, потому что ответ был сложным, запутанным, как корни этих болотных деревьев, и она не была готова его формулировать — ни для себя, ни для дочери.
— Варь... — начала она, но Варя подняла голову, и в её тёмных глазах стояли слёзы — не выплаканные, а застывшие, как янтарь, и в них была боль, и ревность, и что-то ещё, что Татьяна не могла распознать.
— Я не осуждаю, — сказала Варя тихо, почти шёпотом. — Ты имеешь право. После всего, что было... если это делает тебя счастливой... я хочу, чтобы ты была счастлива. Но мне страшно, мам. Мне страшно, что мы снова потеряем всё, что ты привяжешься, а его убьют, как папу, и
Случайная встреча.