тебя болотная жижа с головой. Татьяна шла за Варей, в нескольких шагах, и смотрела на её спину — узкую, мальчишескую, с торчащими лопатками под рубашкой, — и думала о том, как сильно она любит эту девочку, как сильно боится за неё и как гордится ею.
Впереди запела птица — лесная, зоркая — и смолкла, и Татьяна поняла, что это не птица, а сигнал, условный знак, которым партизаны перекликались между собой, и через мгновение Рыжий, идущий позади, ответил таким же свистом — коротким, два раза, и всё стихло. Они шли уже около часа, когда лес начал редеть, и между стволами показалась вода — тёмная, стоячая, с зелёной ряской на поверхности, и по краям её росли осока и камыш, высокий, в рост человека. Тропа, по которой они шли, уходила прямо в эту воду, но не исчезала — она продолжалась под поверхностью, невидимая, но твёрдая, и Татьяна поняла, почему Рыжий говорил, что болота — их спасение: местные знали здесь каждый шаг, каждый поворот, а немец, ступивший на эту тропу, ушёл бы в трясину через пять минут.
Они шли по колено в воде, по щиколотку, иногда по пояс, но тропа держала — дно было твёрдым, словно утоптанная дорога, и Татьяна чувствовала, как холодная вода затекает в сапоги, обжигает кожу, но она не останавливалась, потому что остановка означала смерть. Солнце поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь кроны нависающих деревьев, окрашивали болото в зелёный и золотой, и это было красиво — той дикой, первозданной красотой, от которой захватывало дух, но в которой таилась смерть: один неверный шаг, и ты уйдёшь в жижу, и никто не успеет тебя вытащить.
— Мам, — раздался голос Вари впереди, и Татьяна подняла голову, увидев, что дочь остановилась и смотрит на неё, указывая рукой на что-то в стороне. — Смотри, там — цапля.
Татьяна проследила за её взглядом и увидела — в двадцати шагах, у края трясины, стояла серая цапля, длинноногая и тонкая, замершая в той неподвижности, которая свойственна только охотящимся птицам. Она смотрела на них — чёрным, блестящим глазом-бусиной — и не шевелилась, и в её спокойствии было что-то древнее, что-то вечное, напоминавшее о том, что этот лес, это болото, эта земля были здесь задолго до войны, задолго до них, задолго до всего, и останутся ещё долго после того, как они истлеют в земле.
— Красивая, — сказала Варя тихо, и в её голосе было столько детской радости, что у Татьяны сжалось сердце.
— Очень, — ответила она, и они стояли так несколько секунд, мать и дочь, глядя на цаплю, которая вдруг взмахнула крыльями — широкими, серыми — и поднялась в воздух, бесшумно, как призрак, исчезнув над верхушками сосен, и этот миг — чистый, светлый, свободный — остался в памяти Татьяны как обещание того, что красота не умерла, что она прячется в самых неожиданных местах и ждёт, когда её заметят.
Они двинулись дальше, и вода становилась всё глубже, доходя до пояса, и Татьяна чувствовала, как платье намокает, тяжелеет, липнет к телу, обрисовывая каждый изгиб, но ей было всё равно — она шла, не оглядываясь, чувствуя, как холод забирается под кожу, и вместе с ним приходит ясность, почти болезненная, как удар ножа. Она думала о Рыжем, идущем позади, — чувствовала его взгляд на своей спине, такой же тёплый и внимательный, как эти утренние лучи, — и не знала, что делать с этим чувством, с этой нежностью, которая росла в ней, несмотря на то, что она была замужем,
Необычные похождения моей киски и её друзей. Часть - 14