не хотела замечать. Её пальцы всё так же двигалась между ног, входили и выходили из влажной, горячей плоти. Она была в своём мире, мире чистого, безудержного наслаждения, и ей было всё равно, кто смотрит.
— Такие извинения я одобряю — сказал он, засмеявшись.
Он не стал терять время. Дрожащими, но цепкими пальцами он расстегнул пуговицу на брюках, стянул их вместе с семейниками, открывая своё «хозяйство». Оно было не впечатляющим — дряблым, вялым, густо поросшим седыми волосами, свисавшим между тощих бледных бёдер. Он взял его в руку, сжал, начал надрачивать — но член оставался в лежачем состоянии, не желая подчиняться старческой похоти. Пальцы двигались по вялой плоти, пытаясь разбудить её, но она не реагировала.
Другой рукой Миша взял её грудь, сжал, грубо, почти больно, тиская мягкую плоть, теребя сосок, заставляя его становиться ещё твёрже. Катя застонала — громче, откровеннее.
Это продолжалось не долго и он кивнул отцу, чтобы тот подошёл ближе. Старик, не веря своему счастью, придвинулся, и его руки, морщинистые, покрытые пигментными пятнами, накрыли её грудь. Он начал мять её — неумело, жадно, как ребёнок, дорвавшийся до сладкого. Пальцы сжимали упругую плоть, гладили соски, сдавливали их, заставляя набухать. И под этими прикосновениями, под этим зрелищем — молодая, прекрасная женщина, отдающаяся его старым рукам — член Петра Ильича начал потихоньку, неохотно, но набухать. Тяжелел, поднимался, превращаясь из вялого отростка в подобие того, чем он был когда-то, в молодости.
Михаил, заметив это, тихо сказал Кате:
— Помоги отцу. Видишь же, как он старается и кивнул в его сторону.
Катя, всё ещё погружённая в свои ощущения, медленно повернула голову в сторону старика. Помочь? Ему? Она посмотрела на старика. Тот стоял, приоткрыв рот, его морщинистые руки дрожали, сжимая её грудь. Его член, полустоячий, блестел влагой на кончике. Отвращение поднялось комком к горлу. Он был старым, дряблым, пахнущим мочой и потом. Как можно трогать это? Но тут же следующей мыслью пронеслось Я должна.
Катя зажмурилась. Сделала глубокий вдох. И протянула руку. Пальцы коснулись его члена — тёплого, живого, покрытого седыми волосами. От прикосновения кожа покрылась мурашками. Боже, какой он страшный, — пронеслось в голове. Но рука не отдёрнулась. Она обхватила его — неуверенно, брезгливо, но — обхватила.
— Вот так, — одобрительно сказал Михаил. — Молодец.
Она начала двигать рукой. Медленно, неуверенно, привыкая к необычной форме, к необычному ощущению. Пальцы скользили по дряблой, морщинистой коже, чувствовали под ней твёрдый ствол, пульсирующие вены. И от этого прикосновения он становился твёрже. Пётр Ильич застонал — высоко, по-стариковски, почти жалобно. Его рука снова легла на её грудь, сжимая, лаская, не веря своему счастью. Катя чувствовала его пальцы — холодные, сухие, с жёсткими ногтями — на своей коже, и внутри поднималась новая волна. Не только отвращения. А чего-то ещё. Тёмного, запретного, постыдного.
Мне это нравится, — осознала она с ужасом. — Мне нравится, что он смотрит. Что я могу это сделать. Что я нужна даже ему.
Она посмотрела прямо в глаза старика. В его взгляде не было ничего, кроме голодной, животной благодарности. И в этом взгляде, в этой власти над ним, в том, что она заставляет его член наливаться кровью — было что-то опьяняющее. Она ускорила движения. Пальцы работали быстрее, увереннее, сжимая у основания, проводя по всей длине, задерживаясь на головке. Она чувствовала, как он пульсирует в её руке, как становится твёрже с каждым движением.
Спустя некоторое время, когда воздух в салоне уже стал тяжёлым, влажным от их дыхания и запаха разгорячённых тел, Миша первым почувствовал приближение развязки. Его член в руке
Дружба, переросшая в любовь