Кати стал твёрже, чем сталь, головка набухла до предела, вены вздулись. Он замер, закусил губу, и с глухим, сдавленным рыком кончил. Горячая, густая сперма брызнула на её пальцы, на его собственный живот, на обивку сиденья. Он тяжело дышал, несколько секунд приходил в себя, но времени терять не собирался.
Немного вытерев сперму с живота, перегнулся через подлокотник и запустил свою ладонь между ног Кати. Его пальцы — грубые, сильные, с мозолистыми подушечками — накрыли её влажную, горячую киску. Он не стал церемониться. Два пальца вошли внутрь, третий нашёл клитор и начал работать — быстро, жёстко, без нежности, так, как умеют только мужчины, знающие, что женщине нужно именно это в моменте предельного возбуждения. Влага текла по его пальцам, делая каждое движение скользким, хлюпающим, неприличным. Катя вскрикнула — не от неожиданности, а от переполняющего её ощущения. Внутри неё уже всё кипело, она была на грани последние несколько минут, и теперь, с этой грубой, уверенной стимуляцией, волна накрыла её с головой. Она застонала — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь ни Петра Ильича, ни леса вокруг, ни всей этой безумной ситуации. Её пальцы, всё ещё державшие член старика, сжались с удвоенной силой, инстинктивно, в такт сокращениям её собственных мышц.
Пётр Ильич, видя и слыша это, удвоил усилия. Его морщинистые, дрожащие руки мяли её грудь с какой-то старческой, но неистовой жадностью. Он сжимал соски, тянул их, крутил, заставляя Катю стонать ещё громче. Его член, который ещё несколько минут назад был вялым, теперь стоял полностью — не такой твёрдый, как у сына, не такой большой, но живой, пульсирующий, тёплый в её ладони. Она чувствовала, как под кожей бьётся кровь, как набухает головка, как из крошечного отверстия на кончике выступает прозрачная капля предсеменной жидкости.
И она кончила. Взрыв, который копился всё это время, наконец, вырвался наружу. Её тело выгнулось дугой, спина оторвалась от сиденья, голова запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике. Внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Михаила с такой силой, что он на мгновение замер, чувствуя, как её оргазм пульсирует, волна за волной, выжимая из неё последние соки. Она кончала долго, мучительно сладко, и всё это время её рука продолжала сжимать член Петра Ильича, не отпуская, как будто он был якорем, удерживающим её в этом мире.
Когда последние судороги утихли, Катя открыла глаза. В них стояли слёзы — не боли, не стыда, а облегчения, освобождения, какой-то животной, первобытной благодарности. Она перевела взгляд на Петра Ильича — старик смотрел на неё в упор, его глаза блестели в полумраке, губы были приоткрыты, дыхание тяжёлое.
— Умница, — одобрительно сказал старик.
Катя не сказала ни слова. Просто переключила внимание. Она обхватила одной рукой его свисавшие яйца, а второй его член и её пальцы, всё ещё мокрые от её собственной смазки и спермы Михаила, начали двигаться — быстро, ритмично, умело. Она знала, что нужно делать. Сжимать у основания, проводить по всей длине, задерживаться на головке, крутить, давить, ласкать. Его руки вцепились в её грудь, уже не лаская, а просто держась за неё, как за спасательный круг.
Долго ждать не пришлось. Старик был слишком возбуждён, слишком долго лишён такого внимания. Через минуту, может, меньше, он дёрнулся, выгнулся, и из его члена вырвалась струя спермы — густая, желтоватая, с резким, неприятным запахом, который мгновенно заполнил салон. Она ударила Кате на руки, на её пальцы, на запястья, потекла по коже, капая на сиденье. Пётр Ильич кончал долго, мучительно, с хриплыми, прерывистыми стонами, и Катя терпеливо ждала, не убирая руки, пока последние
Я стала шлюхой(продолжение ночи разврата)