то, что она умеет смотреть на мужчин так, будто они единственные в мире.
Она проходит мимо меня, не смотрит. Я для неё мебель. Идёт прямо к кабинету Клеща, не стучит, открывает, заходит. Дверь закрывается. Я остаюсь снаружи — с напильником в руке и злостью в горле.
Я работаю, но руки не слушаются. Я слушаю через стекло. Слов не слышу, но слышу смех. Её смех. Лёгкий. Как будто здесь не конец мира. Как будто здесь можно смеяться. Потом тишина. Потом её голос: что-то про поставки, про людей, про связи. Она вертится вокруг него — я знаю, как она это делает, видела сотни раз. Наклоняется, смеётся, касается его плеча. Случайно. Как будто невзначай. Я знаю этот танец; я сама его танцую. Только у неё лучше выходит. Потому что она не выживает. Она живёт. И берёт от жизни всё.
Дверь открывается. Адель выходит, улыбается, поправляет комбинезон. Смотрит на меня — на секунду — и отводит глаза. Идёт к выходу. Я провожаю её взглядом; внутри что-то горячее. Не ревность. Нет. Ревность — для тех, у кого есть что терять. У меня ничего нет. Но злость есть. Она имеет всё, у неё есть всё. А я — никто. И это бесит.
Клещ выходит, смотрит на меня. Я отворачиваюсь, работаю. Он стоит, молчит. Потом говорит:
— Адель зайдёт вечером. Принесёт товар.
Я киваю, не поворачиваюсь. Он уходит. Я сжимаю напильник так, что костяшки белеют. Вечером. Значит, Адель. Значит, товар. Значит, всё уже решено — без меня. Я для него пустое место. Как и для всех.
— Юнона. Мне нужно, чтобы ты осталась после смены. Поможешь с инвентарём.
Я жду. В цехе душно, воздух густой, как сироп; пахнет соляркой, ржавчиной и моей собственной немытой кожей. Я сижу на ящике у верстака, свет мигает, я считаю минуты.
Шесть. Семь. Восемь. Девять. Клещ ушёл в кабинет, сказал — жди. Я жду. Девять. Никого. Встаю, хожу, сажусь, снова встаю. Руки чешутся — не от грязи, от чего-то другого. Хочу есть. Хочу в душ. Хочу, чтобы горячая вода смыла этот день. Но я жду — потому что сказали, потому что если уйду, всё зря. Десять. Смотрю на дверь. Никого. Клещ выходит, смотрит на меня, молчит. Потом:
— Адель должна быть. Задерживается.
Я киваю. Он уходит. Я остаюсь. В цехе темно, только лампочка. Сажусь на пол, прислоняюсь к верстаку, закрываю глаза. Мечтаю о душе, о горячей воде — чтобы кожа красная, чтобы пар, чтобы смыть. Всё. Потом о еде. Сглатываю. Открываю глаза. Никого. Одиннадцать.
Слышу звук: мотор, старый дизель, хрипит как умирающий курильщик. Знакомый фургон. Встаю, иду к воротам. Свет фар бьёт в глаза, я щурюсь.
Адель выпрыгивает из фургона — кожаный комбинезон, кеды, улыбка. Как будто она не опоздала на четыре часа. Как будто я не ждала. Как будто всё в порядке.
— Юнона. Ты ещё здесь.
Я молчу. Она идёт к задней двери фургона, стучит. Вижу Алекса — водителя. Молодой, уставший, глаза красные, руки трясутся. Он смотрит на меня, потом на неё. Она орёт:
— Давай. Быстрее. Я не могу тут всю ночь стоять.
Алекс вылезает, идёт к кузову, открывает. Следующий час мы разгружаем коробки. Адель стоит, смотрит, не помогает. Я подхожу, смотрю на ящики: один разбит, крышка сломана, внутри осколки; некоторые коробки помяты, одна течёт — пахнет какой-то химией.
— Разбито, — говорю я.
Адель поворачивается, смотрит — на Алекса, потом снова на меня.
— Теперь это твои проблемы.
Я смотрю на неё долго. Она не отводит глаз, улыбается. Наглая. Смазливая. Сучка. Я знаю, что она играет — во что-то.
Женская гимназия