Это единственное, чего я не прощаю. — Он помолчал. — Сегодня прощаю.
«Моя ошибка» мне до него не говорил никто. Ни мама, ни врачи, ни те двое, с кем я была в Теме раньше.
Второй раз я уронила брусок в апреле, нарочно. Хотела проверить. Он остановился так же быстро и ни о чём не спросил: вынул удила и ждал, пока я сама скажу, что всё в порядке. Я сказала. Стыдно мне стало не за проверку, а за то, что она мне понадобилась.
— Шагом. Стой.
Я встала. Он подошёл, отстегнул корду, вынул удила и поднёс ведро. Я пила, наклонившись, а он держал мне волосы, собрав их в кулак на затылке. Вода пахла жестью. Потом он присел и провёл ладонью по моим икрам, сверху вниз, сначала по левой, потом по правой, — так проверяют лошадям ноги после работы: нет ли жара. Жара не было. Он кивнул сам себе и поднялся.
Град стих. Поле в проёме ворот лежало белое и дымилось.
Пять месяцев назад я приехала сюда на время. Так я сказала маме по телефону, девочкам в квартире, Инне Викторовне, которая подписала мне увольнение и пообещала взять обратно, если что. Так я сказала себе. На время — это до лета. Лето перевалило за середину.
День начинался со щёток. Резиновая скребница — кругами, против шерсти, которой у меня нет; кожа под ней горела и просыпалась. Потом жёсткая щётка, длинными махами от затылка к пояснице. Потом мягкая. Потом суконка — до тепла. Где-то на мягкой у меня отвисала нижняя губа, как у старой кобылы, которую чешут за ухом, и он, не прерываясь, подбирал её пальцем.
Потом смотрел зубы. Большим пальцем поднимал губу, как на конном рынке, и смотрел — долго, внимательно, без улыбки. Из всего, что он со мной делал, это было самое стыдное, и каждое утро я этого ждала.
Потом миска. Белая, эмалированная, со сколом на краю: овсянка на воде, сверху долька яблока. В первое утро, ещё зимой, я простояла над ней на коленях минут десять. Теперь ела, не дожидаясь, пока он сядет на перевёрнутое ведро. Иногда он, наоборот, не давал: ставил миску и говорил «стой», и я стояла над тёплой кашей, а он чистил себе яблоко ножом, одной длинной лентой, и это было хуже голода и лучше многого другого.
Потом манеж или поле. В июне он запряг меня в качалку — лёгкую, на двух высоких колёсах со спицами. Оглобли легли вдоль боков, постромки — к нагруднику, и, когда он сел, его вес лёг на меня весь сразу: на поясницу, на бёдра, на подковы в земле. Мы ездили по своему полю вдоль леса. Колёса поскрипывали, подковы стучали, и стук был уже не мой, а наш: я везла, он правил, и любое движение вожжей доходило до меня раньше слова.
В июле налетели слепни. Он срезал ольховую ветку и всю дорогу обмахивал мне спину — правил одной рукой, махал другой, — и со стороны мы, наверное, походили на свадебный выезд в деревне, где все давно сошли с ума.
Вечером он ставил в деннике таз с горячей водой и мыл мне ноги губкой, от колен вниз, долго, как моют лошадям бабки после работы. Мазал натёртое пихтовой мазью, от которой потом всю ночь пахло лесом. Разминал плечи, запястья, икры. Накрывал попоной. Ложился рядом поверх неё и обнимал меня вместе с ней, и его ладонь лежала у меня на прогибе спины, на той самой линии, которую он полгода выставлял.
Он решал и это — когда. Иногда говорил «нет», и я лежала
Наташкины заметки. Встреча вторая.