девяти лошадей на опытах три не выжили. Людей не было. Ты будешь первая. — Он помолчал. — Всё подпольно. Если что-то пойдёт не так, в больницу тебя не повезут: в больнице спросят такое, на что ни у кого нет ответа. Здесь будет всё, что есть у них. Не вытянут — значит, не вытянут.
Он перевернул ещё страницу. Схем там не было: столбики иероглифов и внизу цифра.
— А потом? — спросила я.
— Потом ты сможешь родить.
Он сказал это так же, как говорил «рысью». Слово было тяжёлое и мокрое, из другой жизни. Шесть лет его никто не произносил при мне вот так, просто, как про погоду. Ладони за спиной зачесались, пальцы разжались сами, и брусок упал в солому, глухо.
Он сразу закрыл папку.
— Я остановился.
— Нет, — сказала я. — Говорите. Я просто...
Что «просто», я не знала. Он подождал и открыл папку снова.
— Своего ребёнка. Когда захочешь. Им нужно только знать, что получилось. Им нужна ты — живая, через год, с анализами.
— А вам что?
— Деньги. Много. Скажу сколько, если спросишь.
Я не спросила.
— И ещё, — сказал он, глядя в папку. — Я хочу этого. Врать, что нет, не буду.
— Вы знали с зимы.
— С февраля. С той недели, как ты вернулась. Они спросили, нет ли у меня кого-нибудь на примете. Я сказал, что есть. — Он помолчал. — Потом пожалел, что сказал. Потом перестал жалеть. Потом опять.
Он закрыл папку и положил её на солому, рядом с миской.
— За вторник они заплатили. За осмотр. Это твои деньги, при любом ответе. Счёт открыт на твоё имя. На человеческое.
— Я не просила.
— Знаю. Поэтому и открыл.
Он поднялся с ведра, нашёл в соломе брусок и вложил его мне обратно в ладонь, за спину.
— Решать будешь ты. Не я и не завод.
Когда он ушёл, я легла и долго смотрела на папку. Иероглиф на корешке повторялся трижды. Я пыталась прочитать его как картинку: то ли лошадь с поднятым хвостом, то ли человек с поклажей. Потом поняла: я гадаю по картинке, что со мной сделают, — и засмеялась, одна, в деннике, и смеялась, пока смех не перешёл в икоту.
Три дня я думала.
На кругу думать не получалось: нога, спина, повод, и мысли туда не помещались. Поэтому я сбивалась. На второй день — четыре раза, на третий — восемь, и он ни разу не сказал «ровнее». Стоял в середине и поворачивался.
Думалось ночью.
Это не моё, говорила я себе. Сапоги снимаешь, когда захочешь. Чужое внутри не снимешь. Тогда почему я об этом думаю? Потому что он предложил. Нет — он предложил и ушёл, а думаю я сама.
Он меня продал. Он сказал, что назовёт сумму, если спрошу. Продавцы так не делают. Продавцы делают как угодно.
Я умру. Три из девяти. Если умру — кто скажет маме? И что именно? Что дочь умерла на конном заводе за Окой от лошадиных клеток? Мама не удивится. Мама скажет: я всегда знала, что ты во что-нибудь влезешь.
А если не умру?
Дальше этого вопроса я не шла. Там начиналось то, о чём я шесть лет нарочно не думала, и стоило подойти к краю, как у меня начинали стучать зубы — не от холода, июль, — и я отползала назад: в солому, в запах пихты, в стук его сапог по проходу, когда он ночью обходил кобыл.
Больше всего я боялась не операции. Я боялась, что соглашусь.
На третью ночь я собралась.
Сумка стояла в кладовке: ещё зимой он сказал, что вещи мои и брать их можно
Всей компанией.