чем она готова была признать. Тело уже давно отвечало на унижение раньше, чем разум успевал испугаться.
Хозяин зафиксировал её в специально сделанном станке — высокие борта, ремни под грудь и под живот, ноги разведены и закреплены. Подвёл жеребца. Рыжего, тяжёлого.
Жеребец взошёл тяжело, с грохотом копыт по дереву. Было больно, тесно, стыдно до тошноты. Ириска ржала — коротко, хрипло. Сношение не оставило ей большого удовольствия. Она смотрела в стену и считала вдохи. Когда жеребец кончил и тяжело слез, она почувствовала только облегчение, что кончилось.
После этого хозяин сделал покрытие конём обычаем.
Как правило, он устраивал это, когда приезжали гости. Выводил её на террасу или во двор, фиксировал в станке и подводил жеребца. Гости смотрели, курили, иногда делали ставки. Дон Аурелио говорил по-испански, иногда по-русски, коротко:
— Смотрите. Моя. Выдерживает.
Ириска стояла в станке, смотрела вперёд в туннель и ждала, пока кончится.
Голос в голове молчал. Он больше не спорил. Он просто смотрел.
В какой-то момент хозяин захотел от неё новый приплод.
Её осеменили — уже не жеребцом, а искусственно, через катетер, в операционной, которая пахла хлоркой и сеном. Чтобы плод вырос полноценным, её перевели на более питательную диету. Не только сено и силос. Каши с мясом, специальные смеси, которые снова заливали через шланг. Живот рос быстро, тяжело, не по-человечески. К восьмому месяцу она почти не могла лежать. Хозяин стлал ей толстый слой опилок и иногда ночью приходил проверить, двигается ли внутри.
Она родила здорового телёнка.
Стоя. Как у кобыл. Схватки были широкие, тяжёлые. Дон Аурелио стоял у головы, держал недоуздок и говорил ровно, без пауз:
— Дави. Когда скажу.
Телёнок вышел рыжий, с белой звёздочкой, мокрый, дрожащий. Его положили ей на опилки, и он сразу потянулся к груди. Ириска сидела, держала его за шею и смотрела, как он сосёт. Внутри было пусто и странно легко.
Голос в голове сказал:
Это твой ребёнок.
Нет, — ответила Ириска. — Это телёнок.
Ты его родила.
Я родила. Но это не мой ребёнок. Мой ребёнок — там. В Вичуге. Ему семь. Или восемь. Я не помню.
Ты помнишь, как его зовут?
Ириска молчала долго.
Нет.
Через два года — ещё одного.
Однажды хозяин взял её с собой на удалённое ранчо.
Там она соревновалась с другими двуногими лошадками. На короткой дистанции более стройные и молодые кобылки обходили её. Живот после родов уже не уходил полностью, бёдра были шире, шаг тяжелее. Но на длинной дистанции она делала всех. Несмотря на то, что хозяин был заметно тяжелее большинства других наездников. Он сидел в седле уверенно, правил одной рукой, второй иногда хлопал её по шее. Ириска бежала. Кран под рёбрами открывался сам. Песок, красная земля, пыль в ноздрях. Туннель показывал только дорогу впереди.
Хозяин гордился победой на длинной дистанции.
В конце гонок, прямо на финише, при гостях, он продемонстрировал способность Карамелы принимать коней. На этот раз её покрыли подряд трое. Трое тяжёлых жеребцов один за другим. Станка не было — только ремни и руки конюхов. Это было тяжело. Каждый следующий входил в уже растянутое, мокрое, ноющее тело. Ириска ржала, потом только тяжело дышала. Но выдержала.
Когда последний слез, дон Аурелио подошёл, взял её за недоуздок, повернул голову к себе в туннель и долго смотрел.
— Хорошая, — сказал он.
Впервые за всё время.
Внутренний голос сказал:
Ты помнишь, как звучит «хорошо»? Настоящее «хорошо»?
Помню.
Ты хочешь его услышать?
Хочу.
Ты его не услышишь. Здесь его не говорят.
Знаю.
Ночью ожог от старого тавро уже не болел. Ириска стояла в деннике, колени заперты, и жевала сено. Вентилятор гудел ровно, как в метро между станциями. Запах был чужой — красная земля, сладкие фрукты, мята от мази.
Такого я не ожидала