Тело Саши было абсолютно безвольным, тяжелым, как мешок с мокрым песком. Когда они, наконец, разомкнули последние ремни, им пришлось приложить большое усилие, чтобы стащить ее с алтаря. Сашино тело рухнуло на них с ошеломляющей внезапностью, и Катя с Дашей едва устояли на ногах под весом, который теперь ощущался как нечто непомерное.
Катя, сжимая челюсти, скомандовала Даше: «Бери за руки!» Её голос был глухим, как придавленный рык, но решительным, не терпящим возражений. Затем она сама подхватила обмякшее тело матери под колени, ощущая её тяжесть и чудовищную податливость. Они потащили Сашу через поляну, продираясь сквозь густые заросли травы, к едва заметной тропинке. Каждый шаг был мучительным, тело Саши — не просто тяжёлым, но и обременённым невидимым грузом унижения, которое висело в воздухе, словно саван. Это было физически изнурительно, и душераздирающе унизительно, не только для беспомощной Саши, но и для них самих, тащивших её как мешок с мукой, как нежелательное доказательство собственного преступления.
Голова Саши безвольно моталась из стороны в сторону, подобно сломанной кукле, её длинные, прежде ухоженные волосы волочились по земле, собирая грязь, мелкие веточки и сухие листья – отчаянное зрелище её поруганной красоты. Хуже всего были её ноги; они не просто волочились вслед за телом, но оставляли на влажной лесной подстилке странный, прерывистый след. Светлеющие пятна засыхающей спермы, прилипшей к коже и волоскам, осыпались мелкими крошками, отмечая их путь, словно отвратительный ритуал перехода. Каждая такая отметина была пощёчиной по лицу только что наступившего утра, немым свидетельством ночного кошмара.
На полпути к тропинке, Даша внезапно остановилась, тяжело дыша. Её лёгкие горели, а в голове стучали молотки. Она не могла оторвать взгляд от ноги Саши, от белой, подсыхающей корочки спермы, которая въелась в кожу. Ведомая каким-то нездоровым, жутко притягательным импульсом, который она не могла ни понять, ни подавить, Даша медленно протянула палец и коснулась её. Субстанция была клейкой и удивительно тёплой, словно живой, несмотря на начинающееся затвердевание. Этот тактильный контакт был шокирующим, почти электрическим. Затем, словно в трансе, она поднесла палец к лицу, вдыхая запах – острый, солоноватый, животный, смешанный с запахом пота и леса. Это был запах насилия, запах их «эксперимента», запах гибели и новой, извращённой жизни, который теперь прочно осел в её сознании. Она пыталась понять, что чувствовала: отвращение? Голод? Странное возбуждение? Всё смешалось в один отвратительный, липкий ком.
«Что ты делаешь?» — шикнула на неё Катя, её голос прозвучал резко и холодно, как удар металла о камень, прерывая жуткую медитацию Даши. В нём звенел не только гнев, но и скрытый ужас, который Катя так тщательно прятала за маской безжалостности. «Просто тащи её». Этот приказ был окончательным, неумолимым, призывающим вернуться к чудовищной реальности, в которой они оказались.
Они добрались до виллы, когда на небе уже начали появляться первые признаки рассвета, окрашивая горизонт в нежно-розовые и оранжевые тона – зловещая красота, контрастирующая с темнотой их души. Проделанный путь казался бесконечным, каждый шаг усиливал ощущение нереальности происходящего. Они внесли Сашу внутрь, пронося её через величественный холл, и оставили на безупречно белом мраморном полу грязные следы от её ног и несколько липких, прозрачных капель – немые, отвратительные улики, вторгающиеся в девственную чистоту дома. Не сговариваясь, словно повинуясь единому, древнему инстинкту, они потащили её прямо в ванную комнату.
Огромная душевая кабина, построенная из матового стекла и сияющего хрома, показалась им спасением. Она была как алтарь для очищения, как дверь в забвение. Они затащили Сашу внутрь, её тело было настолько податливым, что они смогли усадить её на холодный кафельный пол. Её конечности
После группового секса Пашка женился на Юркиной матери