Её анус, перенесший многочасовое экстремальное расширение и жесткий акт вождя, представлял собой страшное зрелище. Он был багровым, сильно отекшим и оставался широко распахнутым, зияя глубокой темной воронкой. Мышцы были настолько растянуты, что кольцо сфинктера просто не закрывалось, выставляя напоказ нежную внутреннюю слизистую, покрытую смесью смазки и семени.
— О боже, Катя... — прошептала Саша, закрывая рот рукой. — Они её просто уничтожили.
Даша молча помогала подруге подняться, стараясь не смотреть на её изувеченный анус, который теперь, казалось, навсегда потерял способность смыкаться. Поддерживая Катю под руки, они медленно повели её в сторону виллы.
Саша и Даша двигались почти бесшумно, словно тени в густых сумерках, бережно неся Катю на руках, будто хрупкий сосуд, который мог рассыпаться от малейшего толчка. Ноги девушки волочились по земле, а её тело, охваченное мелкой, непрекращающейся дрожью, казалось чужим и изломанным. По внутренней стороне её бедер, пачкая светлую кожу медленно стекала густая, липкая смесь — свидетельство пережитого ужаса, в которой семя вождя перемешалось с остатками искусственной смазки. Они бережно донесли ее до виллы, как драгоценную, но поврежденную реликвию, которую нужно было спасти во что бы то ни стало.
Вилла встретила их прохладной тишиной. Без единого слова, они принялись за дело. Быстрая, отлаженная работа, в которой каждое движение было пропитано болью и состраданием. Даша набрала теплую ванну, добавив в воду местные травы, чей успокаивающий аромат слегка рассеял смрад страха и грязи. Саша, присев на край, принялась аккуратно смывать чужое, липкое со спины и бедер дочери, ее пальцы дрожали, когда она скользила по обнаженной коже. Глаза Саши, обычно полные огня и решимости, теперь потухли, в них застыл немой крик отчаяния. Она старалась не задеть зияющую, пульсирующую дыру, которая еще утром была относительно тугим анусом. Даша тем временем, обрабатывала микроразрывы успокаивающим маслом из кокоса и алоэ, ее движения были точны и бережны. Катя, находясь в полубреду, едва слышно постанывала при каждом прикосновении, ее губы шевелились, но слова не складывались, лишь обрывки звуков, похожих на молитву или проклятие. Закончив, они уложили ее на свежие, прохладные шелковые простыни, дали сильное снотворное, надеясь, что сон сможет хоть на время укрыть ее от пережитого. А сами сели рядом, обнявшись, и просидели так до самого утра, слушая прерывистое дыхание Кати, охраняя ее сон от теней, которые остались в их собственных сердцах.
Следующий день принес странное, почти болезненное облегчение. Колода карт, этот негласный судья их судеб, оказалась милостива: в утренней раздаче не выпало ни одного туза. Напряжение, которое плотным саваном висело в воздухе виллы, немного спало, оставив место лишь для тяжелой рефлексии и попыток осознать произошедшее. Тишину нарушила сама Катя во время позднего завтрака. Она выглядела все еще мертвенно-бледной, но в её взгляде появилось нечто новое — лихорадочный, почти безумный блеск, который пугал больше, чем её вчерашнее состояние. Подавшись вперед, она начала рассказывать о вожде, и её слова падали в тишину, как тяжелые камни. «Он не человек, мам», — произнесла она, описывая тот первобытный, парализующий ужас, который охватил её при виде его естества. Она говорила о его члене — черном, бугристом, невероятно толстом, словно ствол молодого дерева, предназначенном не для любви, а для разрушения. С пугающей детализацией Катя описывала, как этот монструозный кусок плоти безжалостно разрывал её изнутри, как сдавались сфинктеры, и как в момент предельной, невыносимой агонии в её мозгу что-то сломалось. Она поведала, как эта агония вдруг сломала какой-то барьер в её мозгу, превратившись в абсолютный, животный экстаз – нечто настолько мощное и необузданное, что человеческий разум
Гарем в Лесном