вперед. Кате показалось, что мир взорвался вспышкой ослепительной боли; ей почудилось, что её тело буквально разорвало надвое, и что в неё вошел весь этот чудовищный ствол. Но, открыв затуманенные слезами глаза и оглянувшись, она с ужасом увидела, что лишь массивная головка смогла преодолеть сопротивление её ануса, заставив ткани натянуться до прозрачности. Вождь замер на мгновение, давая её телу привыкнуть к этому немыслимому растяжению, чувствуя, как её мышцы судорожно сокращаются вокруг него.
Затем он полностью вынул член, снова обмазал его липкой субстанцией и на этот раз вошел глубоко и беспощадно. С каждым новым толчком Катя ощущала, как эта горячая пульсирующая «дубина» прокладывает себе путь всё дальше внутрь её нутра. Её живот начал заметно выпирать и деформироваться изнутри под давлением его члена, заставляя кожу живота тереться о холодную поверхность алтаря. Боль была острой, почти невыносимой, но она странным образом смешивалась с чувством абсолютной заполненности и какой-то дикой, первобытной принадлежности этому исполину. Катя, всхлипывая и извиваясь в своих путах, уже не пыталась отстраниться — напротив, вопреки логике, она инстинктивно стремилась насадиться еще глубже, ловя каждый сантиметр этого разрушительного удовольствия.
Темп вождя неумолимо нарастал. Его движения стали быстрыми, поршневыми, тяжелыми. Каждый удар его таза о её покрасневшие ягодицы отдавался гулким эхом.
Стенки её ануса, растянутые до предела своих физических возможностей, горели огнем, а внутри всё словно превратилось в кипящий, расплавленный свинец. Она чувствовала, как его член внутри неё живет собственной, яростной жизнью: он расширялся, пульсировал и становился еще тверже с каждым вдохом. Воздух вокруг стал тяжелым, пропитанным резким запахом пота, ритуальной смазки и флюидов женского возбуждения, смешанного с агонией. В какой-то момент сознание Кати окончательно поплыло. Осталась только эта точка соприкосновения с титанической мощью, только ритм, диктуемый вождем.
Она почувствовала, как его мышцы напряглись, став твердыми как сталь. Вождь издал низкий, вибрирующий утробный рык, больше похожий на рычание раненого зверя или раскат грома. Навалившись всем своим колоссальным весом, он буквально вдавил Катю в алтарь, совершая финальные, самые глубокие и сокрушительные толчки, которые, казалось, достигали самой её груди. И тогда Катя почувствовала это — глубоко внутри, там, где, как она думала, человек не может ничего чувствовать, хлынули потоки раскаленного, густого семени. Извержение было настолько обильным и мощным, что она ощутила, как её нутро наполняется до самых краев, распирая её изнутри еще сильнее. Этот горячий поток стал финальным аккордом акта священного и жестокого обладания, знаменуя её полное и окончательное подчинение воле исполина. Она лежала без сил, чувствуя, как внутри неё пульсирует чужая жизнь, а мир вокруг медленно погружается в тишину, прерываемую лишь её прерывистым дыханием.
Даша и Саша сидели на тенистой террасе роскошной виллы, утопающей в зелени тропических растений. Перед ними открывался идиллический вид на океан, но мысли девушек были далеки от пейзажа. В воздухе висело тяжелое, липкое напряжение. Они лениво потягивали кофе, стараясь не смотреть в сторону джунглей, где за густыми зарослями скрывалось древнее каменное святилище.
— Как думаешь, что там сейчас происходит? — не выдержала Саша, нервно постукивая пальцами по краю фарфоровой чашки
— Мы знали, на что шли, когда начали эту игру в карты, — отозвалась Даша, хотя её голос слегка дрогнул. — Уговор был честным. Мы вытянули карты. Кате достался туз. Это значит, что она — «избранная» до самого заката на сегодня. Уговор не обсуждается.
В этот момент со стороны святилища донесся пронзительный, полный боли и первобытного ужаса крик Кати. Он был настолько громким и отчаянным, что птицы с шумом сорвались с окрестных деревьев. Саша вздрогнула всем телом, её рука
Скворец